Вооруженные пистолетами противники по данному знаку, идя один на другого, но ни в коем случае не переступая барьеры, могут стрелять.

Сверх того, принимается, что после выстрела противникам не дозволяется менять место, для того чтобы выстреливший первым огню своего противника подвергся на том же расстоянии.

Когда обе стороны сделают по выстрелу, то в случае безрезультатности поединок возобновляется как бы в первый раз, противники становятся на том же расстоянии в двадцать шагов, сохраняются те же барьеры и те же правила.

Секунданты являются непременными посредниками во всяком объяснении между противниками на месте боя".

Медынский с удовольствием декламировал. Народ же немножко заскучал.

Зворыкин явно опаздывал, и были все основания объявить его неявившимся!

Заставлять себя ждать на месте поединка, как объяснил собравшимся Медынский, крайне невежливо.

— Явившийся вовремя обязан ждать своего противника не более четверти часа, — заявил Медынский. — По прошествии этого срока явившийся первым имеет право покинуть место поединка и его секунданты должны составить протокол, свидетельствующий о неприбытии противника.

Но генерал Тегишев явно не собирался покидать место поединка. Он не уходил.

И строго-настрого запретил секунданту, то бишь Медынскому, явно получающему от всей этой истории огромное удовольствие, составлять этот самый протокол, «свидетельствующий о неприбытии противника».

— «Я буду целиться тебе в лоб, где, как известно, всякая пуля, и менее горошинки и более вишни, производит одинаковое действие!» — бормотал Игорь Багримович, сердито повторяя одну и ту же фразу.

Очевидно, это была цитата из какого-то литературного произведения или чьих-то мемуаров.

Генерал упорно дожидался Зворыкина.

— Какой уж тут секрет, если тираж у газеты, в которой работает Зворыкин, полмиллиона.

— Знаете, сейчас так много всего печатается. Я как-то пропустила… Не читала, каюсь.

— Не кайтесь. Вы мало что потеряли.

— А все-таки, что за «гадости»?

— Да всякая чушь.

— Ну, какая именно?

— Интересно?

— Слушайте, я все-таки имею право знать подробности, при том, что вы в четыре утра вытащили меня в этот лес?

— Ну, что отец якобы причастен к распродажам имущества ЗГВ. Он же, перед тем как уйти в отставку, служил в Германии. Когда оттуда выводили войска…

Ну, знаете, все эти обычные домыслы о растранжиривании и присвоении военного имущества.

— А-а! Слыхала, слыхала. Продал генерал с десяток вертолетов и удалился на покой. На заслуженный отдых.

— Ну, что-то в этом роде.

— И все это не правда?

Юлия пожала плечами:

— Вы что, не видите? — Она обвела нервным жестом поляну. — Не видите, что отец по-настоящему обиделся? А мог бы поплевывать с высокой колокольни. Как это делают все остальные.

В иные времена, в веке эдак девятнадцатом, это бы означало правоту генерала. Но что это означало теперь, в конце двадцатого века? «Означало ли это в „нашем случае“, — думала Светлова, — что генерал не торговал вертолетами? Или только то, что у Зворыкина с утра сильно болела голова с перепоя?»

При том, что дуэль для всех, кроме романтика Медынского, ушла в прошлое безвозвратно, и оскорбления более не полагалось искупать кровью.

Ответить на этот вопрос с достоверностью не представлялось возможным.

Однако, когда Медынский торжественно и театрально возвестил, что дуэль не состоится, Игорь Багримович вдруг пошатнулся и, схватившись за сердце, опустился на покрытую инеем траву.