— По совести, что-то я не очень понимаю, — глухо проговорил Дмитрий.

— А тут и понимать нечего. Штормовые волны тридцать седьмого и тридцать восьмого годов смыли с палубы корабля несколько миллионов лучших людей России. Те десятки миллионов, кому удалось удержаться на палубе корабля под накатами репрессий, остались пребывать в таком почти животном страхе, что этот страх, страх «паденья», искалечил души не одного поколения. С такими чиновниками и встретился Родимов. И это меня пугает. Боюсь и другого.

— Чего?

— Я боюсь, что мне будет очень трудно адаптироваться на свободе и находить общий язык с теми, к кому я возвращаюсь.

Веригин заплевал папиросу, бросил ее в урну, взглянул в глаза Дмитрию:

— Я тебя предупредил: мы беседуем не под протокол. Никому об этом: ни матери, ни другу, ни жене… Говорю это не из-за страха, а из-за боязни быть неправильно понятым. Пока многие этого не поймут.

— Я завидую вам, — тихо сказал Дмитрий.

— Чему завидуешь?

— Вы столько лет проходили в цепях и не чувствуете себя рабом. Ведь многие на свободе, а живут по формуле чеховского Акакия Акакиевича: «Как бы чего не вышло?..»

— А ты?.. Как сам-то живешь? Не по формуле Акакия Акакиевича?

— Да вроде бы этого не случилось. В соколы, правда, не вышел, а что касается скорпионьих укусов чиновного люда, то выдержал.

— О подробностях можешь не говорить. Я могу довообразить, какими путами наградил тебя твой родной дядя, враг народа.

Дмитрий хотел возразить, но Веригин жестом оборвал его:

— Не нужно, Дмитрий, я знаю, что ты щадишь меня. Уверен, что у тебя были из-за меня неприятности, и немалые. Об этом говорит даже твоя работа.

— Вы так взволнованы. Я жалею, что затеял этот разговор.

— Да, душа моя неспокойна, но совсем не из-за нашего разговора.

— Еще что-нибудь случилось?

Веригин прищурился, вглядываясь в тупик заброшенной аллейки:

— Два дня назад я был в ЦК партии, в административном отделе, — Веригин замолк, продолжая пристально вглядываться в глубину аллеи, словно что-то заметил там.

— Ну и что вам сказали в этом серьезном отделе?

— В этом серьезном отделе мне предложили, а вернее — попросили, написать всю правду о моем аресте: как допрашивали, кто допрашивал, с кем из репрессированных мне пришлось встретиться на этом отработанном конвейере инквизиции…

— Вы написали? — почти неслышно спросил Дмитрий.

— Написал, от руки. Нужно переписать на машинке, но у машинисток вряд ли хватит духу перепечатывать то, что я написал. Я видел у тебя машинку. Ты не поможешь?

— Это сделает Ольга. Она отлично печатает.

— Только попроси ее…

— Ольге можно довериться, — успокоил Дмитрий.

— А сам? Сможешь напечатать сам?

— Смогу. Не быстро, но смогу.

— Я и не тороплю тебя. Ольге лучше всего не знать этого.

— Я понял. Текст с вами?

— Со мной. И если можно, то в двух экземплярах.

Возвращаясь домой, почти всю дорогу молчали — каждый думал о своем. Когда подходили к Оленьим прудам, Веригин заговорил:

— Завтра у меня тяжелый день.

— Опять прокуратура?

— Нет, не прокуратура. Завтра мне предстоит разговор о встрече. Хочу ее и боюсь.

— А с кем встреча? Секрет?

— Мне надо встретиться с маршалом. В гражданскую войну он служил в моем кавалерийском эскадроне. В боях за Перекоп я рекомендовал его в партию.