В некоторых подвалах были свалены скульптуры и картины в золотых рамках, для которых не успели еще сколотить ящики. Очевидно весь музей переместился недавно сюда.

Проверив посты и решив вопросы со связью, мы стали искать место для себя… Винтовая лестница привела нас в полуподвальный хорошо обставленный кабинет. Здесь было все, что нам нужно: два мягких дивана, керосиновая лампа, кое-что из посуды… Пришлось только перетащить в соседнюю комнату два трупа в черной офицерской форме. Не то, что бы они помешали нам спать, но все же…

Я сразу завалился на диван, а Горюнов пошуровал в той комнате и принес оттуда чемодан с ремнями и медным немецким орлом на боку. Он долго колотил прикладом автомата по замкам. Потом со злостью саданул по орлу, отколов ему одно крыло… Все это я видел как в тумане. Уже засыпая, я заметил, что он сорвал все же замки и на стол высыпались побрякушки, миниатюры, табакерки, шкатулки… Очевидно, что кто-то собрал в этот чемодан все самое ценное из музея. И может быть те двое, что лежали в соседней комнате, должны были вывезти все это в Париж, в Швейцарию или в Парагвай…

Утром мы крупно поговорили с Горюновым, когда я увидел, что он уже упаковал чемодан в сорванную с окна штору и перевязал телефонным проводом. На мои возгласы об офицерской чести он ответил: «Мы победители, Виктор. Они нас четыре года грабили. И неужели я, трижды раненый, не могу в Москву военный трофей привезти?»

В то утро не до споров было. В километре от нас маячили Бранденбургские ворота… А еще через час в развалинах соседнего дома меня так тряхануло, что очнулся я лишь в госпитале под Москвой.

Через месяц я совсем оклемался. И даже написал в особый отдел бумагу о том эпизоде с чемоданом. И отправил бы ее. Но в тот день к нам привезли долечиваться лейтенанта из нашего полка. Его подстрелили уже в Праге.

Он и рассказал обо всем, что произошло со мной… Очень глупо получилось. Мальчишка – фаустник стрелял по танку с противоположной стороны улицы, но промахнулся и снаряд угодил в обломок стены, за которым сидел я… Потом он сказал, что полковник горюнов прямо под огнем выскочил на середину Унтер ден Линден, остановил один из танков, рвавшихся к Рейхстагу и, уложив меня на броню, приказал развернуться и лететь в медсанбат.

Получалось, что Горюнов спас мне жизнь… Донос свой на него я не стал рвать. Я его сжег…

Последний раз я видел Горюнова уже в семьдесят пятом. Он был совсем плох. Понимая, что я все помню и что видимся мы в последний раз, он упомянул и о чемодане с однокрылым орлом: «Богаче от него я не стал. Валяется он на антресолях, место занимает. Скорее всего – дочери передам. Но им ни за что не возвращу. Лучше все в Клязьму выбросить, чем им…»

Вот такая история, Дмитрий. Вот тебе и возвращенные ценности. Это живой материал для твоей статьи.

Кстати, я знаю, что в квартире Горюнова живет его дочь Нина Ивановна. Она одинока. Поговори с ней. Вот ее телефон и адрес…»

Вкладывая тетрадку в конверт, он заметил, что руки у него дрожат. А что, собственно говоря, произошло? Дед дал дополнительную информацию к статье. Свидетельство ветерана. Обязательно надо использовать… Но можно не упоминать эту старушку с ее чемоданом. А вот встретиться с ней необходимо.

Азаров потянулся к трубке и вдруг перед его глазами всплыло лицо антиквара Фридмана. Недавно они встречались в его квартире на Арбате… Этот старик, отсидевший по валютной статье еще в брежневские времена, и сейчас, должно быть, промышляет такими вещами… Интересно, сколько бы он дал за этот чемодан?..

Да что Фридман? Найти сейчас покупателя на такие вещи – раз плюнуть…

Набрав номер, Дима глубоко вдохнул и заставил себя улыбнуться – со старушками надо говорить ласково, доброжелательно.