И все же, прозвище «Войны Христовы», как и дата возникновения ордена⁶, говорят сами за себя – все силы иезуитов, были направлены на борьбу со сторонниками реформаторской церкви⁷, способной своей ересью расколоть христианский мир. Их вера, образованность, богатства и могущество, всё было брошено в услужение Святому престолу и направлено, как разящее острие, на борьбу с еретиками, посягнувшими на единство и непогрешимость католицизма.

Все изложенное выше, мы надеемся, поможет вам разобраться в действиях, устремлениях и предпочтениях, тех высочайших особ, с которыми мы познакомились в этой главе, и которые встретятся в дальнейшем. И вот, наконец, выбравшись из дебрей постных исторических фактов, мы предлагаем вернуться к разговору, состоявшемуся меж герцогом Оливаресом, братом Густаво и доном Уртадесом, напоследок лишь пояснив, что иезуиты, в лице францисканского монаха, зная о непрекращающейся борьбе за право распространять влияние на короля Филиппа, меж Первым министром и Великим инквизитором Боканегро, примкнули к Оливаресу, вступив в противостояние со Священным Трибуналом.

Впившись неистовым взором в чело графа, словно тарантул, брат Густаво, промолвил:

– Наш орден, смею вас заверить, располагает услугами человека, который способен, и не сомневайтесь, сделает всё возможное, чтобы избавить Старый Свет от строптивого кардинала.

Уртадес, проницательно оглядев иезуита, с подозренирем произнес:

– Но ведь Ришелье князь католической церкви,…а стало быть, ваши усилия, будут направлены на то, чтобы уничтожить кардинала, избранного Папой! К тому же разве физическая расправа не противоречит устоям церкви?

Густаво улыбнулся, улыбкой ангела.

– Во-первых, с позволения Святого Рима, нашему ордену дозволено самостоятельно, принимать подобные решения, руководствуясь лишь целесообразностью, в выборе союзников, жертв и средств. А во-вторых, вам не о чем беспокоиться сын мой, мы исправляем порочность средств, чистотою веры.

– В таком случае, хотелось бы лишь услышать имя этого человека?

– Его имя, так угодно Творцу, скрыто от глаз и ушей непосвященных, не входящих в узкий круг ордена. А его прозвище, слишком известно, чтобы его произносить вслух.

Отравленная улыбка, исказила тонкие губы иезуита.

– Черный граф?

Словно выстрел прозвучало имя, вырвавшееся из уст дона Карлоса. Брат Густаво, будто не услышав вопроса, перевел равнодушный взгляд на Оливареса, дав понять графу, что более не желает обсуждать подобную тему. Уловив настроение монаха, герцог благосклонно принял его желание, обратившись к Уртадесу.

– Что ж, любезный граф, новости, которые вы привезли из-за Пиреней, заставляют нас изменить планы, отказавшись от безотлагательных военных действий.

Сие утверждение во второй раз, за время разговора, сумело потревожить непроницаемость дона Карлоса, не удержавшегося от возгласа.

– Но неужели домыслы этого французского вельможи, даже если они выражают мнение принца Конде, могут повлиять на планы великой Испании?!

– То, о чем вы рассказали, не является основой для принятия решения о невозможности, на сей момент, войны с Францией. Это лишь ещё одно суждение, брошенное на чашу весов моих рассуждений. Чашу, склоняющуюся к нецелесообразности вторжения в границы французского королевства.

– Да, но ещё вчера, вы ратовали за войну, убеждая Его Величество о необходимости нападения?!

– Ах, граф, плох тот советник, который нашептывая королю «единственно правильное» решение, не имеет в запасе, как минимум ещё одного, противоположного, выверенного продуманного и столь же бескомпромиссного мнения.