И теперь, оказавшись перед этой выцветшей от времени вывеской, которая вызвала в его памяти веселую сутолоку, смех и шум голосов, вкус красного шипучего «Ламбруско», а главное, аппетитные запахи соусов из кухни и свежего хрустящего хлеба, Эдисон, не раздумывая, велел Микеле остановиться.

Он припомнил и смуглые точеные руки женщины с чувственными губами и томными глазами. Разнося еду и протирая столы тряпкой, она наклонялась, открывая в широком вырезе блузки глубокую белоснежную борозду между роскошными грудями.

Ее звали Милее, и это имя, значения которого он не знал, казалось ему таким же нежным, как и ее зазывающий взгляд. Когда один знающий посетитель сказал, что Милее означает «солдат», она приняла это в шутку и продолжала хвалиться им, как синонимом нежности и женственности. Милее была статная женщина и походила на трактирщиц былых времен. Ей приписывали множество любовных похождений, но у нее не было какого-то одного постоянного друга сердца, как не было и детей, которых бы она очень любила и общаясь с которыми способна была бы растрогаться до слез.

В эти военные годы подобные заведения в основном были заполнены пожилыми людьми, но завсегдатаи «Золотого льва», казалось, так и состарились среди этих выщербленных временем стен. Войдя в остерию, Эдисон оглянулся кругом и увидел сгорбленную старушку, с маленькими мутными глазами и лицом, изборожденным морщинами, сидящую за стойкой.

– Милее, – тихо позвал он.

– Что угодно, синьор? – ответила Милее, мигая глазами, пытаясь разглядеть что-то знакомое в этом хорошо одетом господине в сопровождении молчаливого спутника, который вызывал в ней какое-то смутное подозрение.

– Милее, ты помнишь меня? – спросил Эдисон, слегка улыбнувшись.

Он тоже постарел, а последние события и три бессонные ночи сделали его еще старше.

«Золотой лев» всегда давал пристанище ворам и мошенникам, людям, находящимся не в ладах с властями, а в последнее время также дезертирам и партизанам. Бунтарские склонности Милее были хорошо известны, и потому старуха имела веские причины, чтобы остерегаться шпионов и фашистских агентов. Любой незнакомец был возможным врагом.

– Почему я должна знать вас? – с некоторой агрессивностью возразила она.

– Я Эдисон, – терпеливо объяснил он, – сын Силлы Монтальдо, торговца. Я бывал здесь малышом. Помнишь?

При этих словах губы женщины дрогнули.

– Ты сын Железного Уса? – наконец спросила она, и глаза ее увлажнились. – Он был красивый мужчина, твой отец. И я была в ту пору красавица. А ты был славным мальчонкой.

– То были другие времена, – ответил Эдисон, вспомнив вечера, когда он засыпал, уронив голову на скрещенные на столе руки, убаюканный рокочущим голосом отца, который держал за столом банк с друзьями.

– Ты ведь из тех, кто пробился в люди, – сказала пожилая женщина, погружаясь в свои воспоминания. – Здесь много говорили о тебе, о твоей удаче.

– Удача приходит и уходит, – вздохнул Эдисон, садясь за стол.

Микеле вслед за хозяином сделал то же.

– Мы бы хотели поесть, Милее. Найдется у тебя что-нибудь?

– С едой плохо, сынок, – пожаловалась старуха. – Но я не дам вам умереть с голоду, – успокоила она, исчезая за дверью кухни.

Эдисон и Микеле молча ждали, пока она не появилась с едой.

На подносе Милее принесла два куска черного хлеба, немного сыра и маринованный перец.