— Я?! Я — боюсь?! Да я — первый!.. — сразу разгорячился он.

— Так, мужики! — веско, как князь, сказал Кутря, обращаясь сразу ко всем. — Ждать невместно, когда такая добыча сама в руки плывет. Пока остальных соберем, пока то да се… Уйдет, как малек сквозь бредень! А кто, как не мы, за старые обиды отомстит, за убитых родичей кровью отплатит?!

Отроки вокруг, слушая его, снова закивали, соглашаясь теперь уже с князем. Если за старые обиды, за убитых родичей — это понятно…

Эх-ма, такой хороший сон перебили, опять вспомнил Кутря.

— А ну, пошли!

— Двинулись…

— А что?! Пошли, пошли, мужики…

— Ан и мы небось не хуже княжьих дружинников! Небось найдем, как встретить гостей! — загудели остальные, зло, по-особому оживляясь перед кровавой сечей…

9

Волхв Ратень подходил к брошенному капищу тихо, почти неслышно. С тех пор как разогнал талагайцев, волхв больше не был на святом месте. Сначала сил не находилось, потом — желания.

Теперь вдруг решился. В одночасье собрался и отправился прямо в лес, никому не сказавшись. И чем ближе подходил к знакомым местам, тем осторожнее ступал по Сырой Матери, не задев лишний раз торчащих корней, не потревожив ветки на дереве.

Не таился, не от кого тут было таиться, просто само так получалось. Не осторожничал, скорее просто бережно нес в груди горе прощания. Начал подходить ближе — и заново заболело оно внутри, как рана, которую разбередили неосторожными прикосновениями. Чем ближе, тем отчетливее болела невидимая рана, тем яснее вспоминал волхв хромоногого Тутю, близкого и родного, как брата, маленького, звонкоголосого Сванечку, любимого, как сына-последыша… Давно, казалось, все было, и одновременно — так недавно, словно вчера… Вольно им было умереть, улететь в Ирий духами! А ему каково без них остаться?

Хоть и не шли ноги, но пришел все-таки потихоньку.

Одни боги знают, что Ратень ожидал увидеть на святой поляне. Сам он точно не знал, даже не загадывал. Пепелище, разор, опрокинутый частокол? Поваленные, посеченные талагайскими топорами чуры, кровавые лужи, над которыми стаями кружат жирные мухи? Едкий дух застарелого палева, все еще клубящегося сизыми дымами?

Да, если бы нашел такое, не удивился бы…

А не было ничего! В том-то и дело, что ничего не было!

Как стояло раньше святое капище, так и теперь стояло. Златоликий Хорс, не обращая внимания на редкие вялые облачка, в полную силу лил сверху щедрое обильное тепло лета. Чертил своими лучами причудливые фигуры между стволами деревьев, ярко высвечивал открытые проплешины и саму поляну, пытался заглянуть под нижние, густые ветви молодых елей, скрывающих своим мохнатым покровом мокрую грибную прель.

Все как прежде… Жужжали над травой хлопотливые мошки, стрекотали на разные голоса лесные птахи, глухим, неразборчивым шумом переговаривались между собой смолистые сосны, качая высокими кронами. И чуры все так же невозмутимо, пристально смотрели поверх глубокими деревянными глазницами.

Тишина, безлюдье, покой… Словно и лесу вокруг, и богам в небе нет никакого дела до того зла, что здесь случилось. Было, мол, и быльем поросло! Что вечным богам до мелких человечьих дрязг?

Это удивило даже. Шел как на могилу, а глянул — и следа нет…

Ратень вдруг подумал, что, найди он пепелище и разорение, стало бы легче… А стало бы?

Конечно, сообразил он, талагайцы наверняка приходили еще раз, забрали своих раненых и убитых. Да и родичи, вспомнил он, рассказывали, что наведывались сюда, прибрали Тутю и Сваню-маленького, устроили им положенное огненное погребение, пока он сам плавал в горячке по Красной реке.