— Мыло, полотенце чистое, — указал начальник тюрьмы. — Если хочешь, спи. Тебе не помешало бы.

Щавель потыкал в стержень умывальника. Брызгал в лицо водой, фыркал.

— Не сейчас, — сказал он, энергично растираясь полотенцем, чтобы согнать дремоту. — Надо много работать. Поскреби басурманина и найдёшь шпиона. Нельзя время терять. Сейчас будем брать секту железячников.

— Заклёпочников, — поправил Воля Петрович.

— Заклёпочников. Они сейчас к экзаменам готовятся, могут на консультацию придти, а преподавателей нет. Слухи поползут. В бега подадутся, ищи их потом.

— Тоже верно, — не стал перечить Князев.

— Верно, — Щавель повесил полотенце на гвоздь. — Бунтарей бы ещё переловить. Развели тут хипстеров, манагеров, с жиру бесятся. Москва какая-то. Ты куда смотрел?

— Моё дело тюрьма, так светлейший князь поставил. Не мне соваться в чужое, — резонно снял с себя ответственность высокопоставленный раб. — Городская движуха, она Декана Ивановича постанова. Он всем рулил, значит так надо.

— Ты князю докладывал? Почему никто не доложил?

— Всегда так было, — отмазался Воля Петрович. — Когда меня только назначили, тут басурмане верхом гарцевали и рабсилу угоняли в полон. Светлейший князь их прогнал, а про вузовские дела только сами учёные испокон веку знали. У них закрытая коллегия. Не по чину мне туда.

— Когда из Орды учителей стали брать, ты тоже не знал?

— Всегда тут были, — удивился Воля Петрович.

— Они уже по-татарски говорить учат, — холодно известил Щавель. — Это язык врага! Когда ты говоришь на другом языке, у тебя и смысл слов меняется, ты думать начинаешь по-другому. А когда ты начинаешь думать как враг, это уже превращение.

— Татарскому учат, чтобы в Орду специалистов направлять. Агрономы, ветеринары наши там ценятся. Что-то ты усталый, боярин. Может, тебе того, остограммиться?

Воля Петрович раскрыл шкафчик. В недрах блеснула посуда. Развернулся всем корпусом, демонстрируя прижатый к груди пузатый графин гладкого стекла.

— Весь день впереди, — замялся Щавель. — Впрочем… Что там у тебя?

— «Горе арестантское», — Воля Петрович шумно втянул носом воздух, словно смаковал исходящий от графина аромат. — Рекомендую. Первач, настоянный на слезах колодочников! Я всегда употребляю, когда надо дух нутряной силы ощутить. Зело служебного рвения прибавляет и опору под ногами крепит.

— Ну-ка, ну-ка, — Щавель редко встречал напитки Силы, а потому особенно их ценил.

Воля Петрович водрузил на стол графин, извлёк гранёную рюмку в виде перевёрнутого конуса на короткой ножке.

— Сам, что, не будешь?

— Уважил, боярин, — с признательностью ответствовал раб.

На столе появилась ещё одна рюмка. Воля Петрович умело накатил с горкой.

— Тоже всю ночь не спал, — пожаловался он. — Вникаю в дела муниципалитета.

— Как там?

— С финансами порядок. Хорошо рулил городом Декан Иванович.

Щавель плавным движением подхватил рюмку и донёс до рта, не разлив.

— Ну, за работу!

— Будь здрав, боярин, — ответствовал Князев.

Самогонка обожгла пищевод. Первач был ядрёный и оставлял во рту странное солоноватое послевкусие. В живот словно уголь кинули. Щавель выждал, выдохнул. В нос ударил сырой земляной смрад, какой чует узник в старом зиндане.

Воля Петрович крякнул, занюхал рукавом кителя.