Чёрная телега тронулась. Баба заревела в голос.

— Соседи, — встрепенулся Михан.

— Хрен с ними, — сказал Ёрш. — Думаешь, не слышали? Мне с улицы понятно было, о чём у вас говорят, а соседям из-за стенки тем более. Они всю ночь сидели как мыши и дрожали, чтобы за ними не пришли. Чисто до кучи забрать, кто нас знает.

Ратник цинично засмеялся. Михан подумал, что ему придётся ещё много чему научиться в дружине.

— Вон оно как, — протянул он.

— Всасывай службу, — наставительно сказал Ёрш.

Двинулись за телегой, на которой теперь сидели только арестованный, да возница-раболов. Даже Щавель не хотел опускаться на невольничью повозку, а шагал рядом с понятыми, крепко сжимая портфель из кожи молодого бюрократа и пристально глядя вдаль.

— Простите, не знаю, как вас по имени.

Понятая робко тронула Щавеля за рукав, тут же рядом оказался Михан.

— С боярином разговариваешь, дура! — прошипел ей в ухо.

— Чего тебе? — равнодушно спросил Щавель, не оборачиваясь.

— Узнать хотела. Нам награда какая будет за соучастие? За участие… За помощь?

Её муж помалкивал и даже малость приотстал, будто сторонился после всего увиденного.

— Вашу помощь учтут. Вы записаны в протокол, — обнадёжил её командир.

— Покорнейше благодарю, боярин, — зарделась учёная баба и куртуазно присела, скрестив ножки, низко голову наклоня, придерживая пальчиками края юбки на заграничный манер.

Они с мужем отстали и городской стражник с ними.

— Можете идти домой, — отпустил он понятых, видя, что дело кончено.

Интеллигенция истово заблагодарила. Муж присоединился вполне искренне. Стражник был свой, неприметно наводящий страх боярин удалился вперёд, а верноподданический поступок остался за спиною. Совесть доцента Института растениеводства снова была чиста.

Глава восьмая,

в которой Щавель хлебнул горя арестантского, а Жёлудь и Михан болтают как старые друзья

Возле шлюза Централа дожидался крытый фургон, крашеный голубой краской. На дощатом борту был нарисован пшеничный колос и косая аляповатая надпись «Хлеб». Раньше фургон развозил выпечку по вузовским столовкам, а потом отправился догнивать почему-то на тюремную конюшню, откуда его извлёк Карп, знавший толк в транспортировке невольников. Из крытого возка хрен соскочишь на рывок. В фургоне кто-то рыдал взахлёб, звеня цепью, причитая и, как будто, моля божество о спасении. Сам знатный работорговец стоял у комендатуры, поигрывая плёткой из человечьего волоса.

— Что они там, заснули! — буркнул он, когда подошёл Щавель.

— Мы радиста взяли, — старому лучнику хотелось спать, но ещё больше выпить, отметить невероятную удачу, подвалившую вместо ожидаемой рутины по реализации облыжного обвинения. — Передатчик, аккумуляторная, пистолет, всё как положено.

— Мы тоже пистолет нашли, — Карп сложил плётку, ткнул за пазуху, вытащил из кармана «Грач». — Вона. Муха не сидела. Как в Орде выдали, так и принёс. Ещё карты нашли, книжки какие-то странные по геоде… как её, по географии и картографии какой-то, провозились всю ночь. Три мешка одних только книжек. А ещё прибор на ножках с увеличительными трубками, троглодит называется. Целый ящик кренделей, линеек и коробку пыточного инструмента ювелирной работы из самой лучшей нержавеющей стали. Там такая есть приспособа, рогатка на винте, на ножках иголки. Раздвигаешь сколько надо и в глаза — тырк! Извращенцы поганые, садисты. Понапридумывали, чтобы русский народ зверски мучить, да не просто, а с изобретательностью.