Альберт Калужский отступил к двери, чтобы не мешать прощаться. Там стоял мрачный как грозовая туча Карп и совершенно одервеневший от предчувствия неминуемой беды Воля Петрович, который видел развилку своей жизни на два совершенно определённых направления: пуля в лоб в кабинете или ошейник, прикованный цепью к стене карцера.

— Сейчас, батя… — Жёлудь засуетился, дёрнул концы шнурка, распустил устье мешочка. — Сейчас, обожди.

Воля Петрович застыл у дверей колодой. Не проявляя интереса к содержимому, он в казарме выяснил у Жёлудя, что там. Карп же с Альбертом переглянулись и Карп пожал плечами, дескать, пусть отправляет в последний путь по своим ингерманландским обычаям, кто их, варваров, знает. Что бы там в мешке ни было, препятствовать парню не след.

— Сейчас, батя, — Жёлудь достал из мешочка мешочечек, из мешочечка свёрточек, размотал, бросил кожи на шконку и явил на свет камеры Хранителя Щавеля.

— Щас, батя, — Жёлудь выдернул из ножен клинок, прижал Хранителя правым локтем к груди, левой ладонью быстро полоснул по лезвию и принялся густо намазывать идола кровью.

Мотвил зашевелился. Повертел башкой, раздул ноздри. Навострил уши.

Жёлудь положил Хранителя на грудь отца, скрестил поверх резной фигурки отцовы руки. Замер, выжидательно глядя на него.

«Несчастные лесные дикари,» — подумал Альберт Калужский.

Щавель глубоко вдохнул. Ровно выдохнул. «Агония началась?» — предположил доктор, но старый лучник продолжал мерно дышать, вводя лепилу в недоумение.

Молодой лучник переминался с ноги на ногу, проявляя нетерпение. Он был недоволен. Крайние меры, которым не учили в эльфийской школе, но при обряде инициации передавали от отца к сыну в каждой охотничьей семье, быстрого результата не дали. Надо было продолжать, потому что останавливаться не имело смысла.

Жёлудь полоснул по ладони ещё раз, крепко сжал кулак, открыл Щавелю рот и выпустил туда ручеёк крови.

— Ты чего творишь? — неодобрительно буркнул Карп.

— Я не отступлюсь, — жёстко ответил Жёлудь так, что у работорговца отпало желание спрашивать.

Карп только головой покачал, а Альберт Калужский очертил напротив сердца обережный круг и мысленно сплюнул. «Неисправимые дикари! — опечалился он. — Мог бы на тот свет проводить без каннибализма».

Щавель проглотил кровь. Щёки его порозовели.

Достойные мужи в гробовом молчании наблюдали, как жизнь возвращается к боярину.

«Такого не бывает, — растерялся доктор, шаблон целителя трещал по всем швам. — Это мнимое улучшение состояния. Оно ненадолго».

— Вернулся, батя, — улыбнулся Жёлудь.

Щавель смотрел на него, будто на самом деле возвратился из дальних странствий.

Окровавленные губы шевельнулись.

— Вези меня в лес, — явственно сказал старый лучник.

— Эльфийская кровь, — прошипел Мотвил. — А ты, предусмотрительный! Держишь при себе живой источник.

Жёлудь и Карп в сопровождении Князева отправились готовить телегу и десятку сопровождения. Напоследок Карп взглянул на Мотвила как на товар, обещавший нехилый профит, но внезапно уплывший из рук. В алчности своей возмечтал он и о втором возможном невольнике. Следуя за Волей Петровичем, знатный работорговец оценивающе пялился ему в загривок, прикидывая астрономический барыш, который мог бы слупить за него на рынке Великого Мурома. Карп не очень-то обрадовался исцелению Щавеля, из-за которого, как он теперь считал, понёс двойную недополученную прибыль. И хотя понятно было, что князь за убийство своего товарища снял бы голову с Воли Петровича, а не разжаловал и не продал, дабы не выболтал государственные секреты, Карп в мечтах желал прибрать к рукам списанное имущество и заколотить на торгах приличные бабки.