Войдя за ограду, Князев окунулся в атмосферу тиши и благодати. Он вошёл под сень клёнов. Центральная аллея вывела его к огромной круглой клумбе, усаженной разноцветными георгинами, и вот, предстал главный корпус — величественное четырёхэтажное здание с белым фасадом и огромными колоннами. Доносились звуки классической музыки. Цирик подошёл ближе, звуки сложились в лёгкую, весёлую мелодию. В филармоническом зале играла скрипка, ей вторила виолончель. С крыльца главного корпуса открывался вид на парк Политеха, заботливо обихоженный усердными садовниками. Князева старательно не замечали. Накрытый пеленой игнора, он чувствовал себя невидимкой. Стайки беспечных студентов кучковались на входе, иные вольно расположились группками на лужайке и под деревьями. Отдельные заучки сидели на скамейках, с головой погрузившись в книги. Обстановка располагала к усвоению знаний. Казалось, никому нет дела до арестов, репрессий и страданий, творящихся за пределами островка учёности. Граница между Владимиром и Политехническим университетом была такая резкая, что Князеву захотелось остаться здесь навсегда и забыть о казематной скорби, запахе баланды, вое арестантов и режиме содержания. Захотелось выкинуть в кусты пистолет, содрать форму, переодеться в чистую одежду и пойти в аудиторию учиться. Воля Петрович умело задавил в себе чувство, всякий раз возникавшее при посещении университета, и поднялся по гранитным ступеням.

В вестибюле путь преградила бабка, одержимая синдромом вахтёра.

— Куды! — замахала она руками. — Чужим рабам и собакам сюды хода нет! Здеся храм науки. Пошёл прочь, ирод!

— Джоуль Электрикович у себя? — Князев укрепился напротив вахтёрши, пошире расставив ноги, и сделался окончательно похож на комель векового дуба, в шутку притащенный удальцами из Лесотехнической академии.

— У тебя по какому вопросу? Джоуль Электрикович люди занятые, им отвлекацца на всяких там некогда, — по странному интеллигентскому обычаю, бабка говорила об уважаемом ею человеке во множественном числе, как о двуглавом мутанте. — Ты если от своего хозяина чего принёс, давай бумагу сюды, я передам секретарю. А дальше порога рыло своё не суй, не положено.

Начальника владимирской крытки не любили нигде, но почти везде побаивались. Университетская же вахтёрша не боялась никого и, вдобавок, была в своём праве: приказ ректора относительно холопов и собак вышел в незапамятные времена и действовал до сих пор. Князеву не раз довелось ознакомиться с его применением. Он и не спорил.

— Скажи, пусть ректора позовут, разговор к нему есть.

— Эй, скубент, подь сюды, тебе говорю! — выдернула бабка из проходящих мимо студентов безвольного первокурсника и отослала с наказом, а потом оборотилась к начальнику Централа. — Ступай к столовой, жди там. Джоуль Электрикович выйдут, если соблаговолят. Занятые они нынче, все в трудах и заботах.

Бабка была вольнонаёмной, но о ректоре говорила с обожанием, как потомственный раб из дворни о патриархе господского клана. Даже зенки из оловянных сделались просто костяными пуговками.

— Оно и к лучшему, что басурман пересажали, — закинул удочку Воля Петрович и не прогадал.

Бес вахтёрского синдрома разом сдулся под напором демона болтливости. Огонёк в глазах бабки потух, она смягчилась и молвила.

— Может и к лучшему. Татарвы на факультетах наплодили ужасть скока. Теперя не тока евреи с Великой Руси, а басурманские абитуриенты с Орды приезжают к нам поступать. Куды это годится? Хотя басурманы вежливые, здороваются всегда.