И напротив, если Вы предпочтете громоздить ложь на ложь – нам лучше вернуться в прежнее состояние, оборвав все контакты. И на сей раз – оборвем их навсегда. Ложью Вы накормили меня в таком количестве, что ее с избытком хватило бы на целую дивизию обманутых мужей. Больше Вам обмануть меня не удастся. Кстати, каких объяснений требует от меня Ваш муж, если Вы сами признались трем раввинам в суде, что за годы супружеской жизни успели переспать едва ли не с переполненным стадионом?

Так или иначе, но будет лучше, если мы прервем контакты. Чего еще Вы от меня хотите? И что я могу дать Вам, кроме денег? Внезапно проснулся в Вас волчий голод – захотелось съесть отбивную из драконьего мяса с жареной картошкой? По какому праву через семь лет Вы вдруг заявляетесь и шумите на нашем кладбище?

Оставьте. Я живу одиноко и тихо. Ложусь каждый вечер в десять и сплю без сновидений. Встаю в четыре утра и работаю над статьей или лекцией. Все страсти уже угасли. Я даже купил себе трость в антикварном магазине в Брюсселе. Женщины и мужчины, деньги, власть, слава – все нагоняет на меня скуку. Только иногда я еще выхожу на легкую прогулку среди понятий и идей. Читаю по триста страниц ежедневно. Горблюсь, срывая там и сям какую-нибудь цитату или заметки на полях. Это то, что есть, Илана. И если уже разговор зашел о моей жизни, то твои поэтичные описания кабины космического корабля, снегов и прочего и в самом деле, довольно красивы (это всегда было твоей сильной стороной), однако, к твоему сведению, так уж случилось, что в моей комнате – центральное отопление, а не камин. И за окнами моими не лежат снега (на дворе – май) и видны лишь уголок сада, ухоженный английский газон с пустой скамейкой, плакучая ива да серое небо. Вскоре я возвращаюсь в Чикаго. Что же до моей трубки и виски, то уже более года запрещены мне и выпивка, и курение. Если ты и вправду хочешь, чтобы завещание было переписано на Боаза и если муж твой жаждет еще нескольких десятков тысяч, попытайся честно ответить на тот единственный вопрос, который я тебе задал. Только помни: еще одна ложь – и вы не получите от меня ни ответа и ни гроша. Никогда. Подпишусь сейчас новым прозвищем, которым ты наградила меня.

Алек, одинокий злодей.

* * *

Доктору А. Гидону через адвоката Закхейма

Иерусалим, 24.5.76

Алек, одинокий злодей!

Сегодня мы получили открытку от Боаза. Он находится где-то в Синае. Не сообщает – где именно, но, согласно его открытке, он "работает и хорошо зарабатывает". Пока нам не удалось обнаружить его местопребывание. Похоже, что и твой всемогущий Закхейм до сих пор не слишком преуспел. Зато ты преуспел: своим письмом сумел причинить мне боль и даже напугать меня. Нет, не строками, которые исполнены яда, а тем, что написал – тебе запрещено пить и курить. Пожалуйста, сообщи мне, что случилось. Что за операции ты перенес? Напиши мне всю правду.

Ты задал мне два вопроса: почему во время затеянного мною против тебя процесса я не соглашалась на то, чтобы нам, всем троим, был сделан анализ тканей, и противлюсь ли я этому по сей день? Ответ на второй вопрос таков: в настоящее время я не препятствую этому. Но теперь это, в общем-то, уже дело твое и Боаза. Если это тебе и вправду важно, попытайся убедить его пройти такую проверку. Но прежде – пойди и найди его. Пойди сам, не посылай вместо себя Закхейма с его частными детективами.

Я зря трачу слова. Ты скрываешься в своей пещере и никогда не выйдешь из нее.

Ответ на второй вопрос таков: хотя я и очень хотела семь лет назад вытянуть из тебя алименты и часть имущества, однако не ценою выдачи Боаза в твои руки. Удивляюсь: как ты со своим на весь мир прославленным умом не усек этого еще тогда.

Впрочем, я не так уж и удивлена.

Все, что побуждало меня противиться этому анализу, сводилось к разъяснению, данному мне моим адвокатом: если анализ подтвердит твое отцовство, то после того, как ты заставил меня признаться в супружеской неверности, раввинский суд (а также и любой другой суд) передаст ребенка в твои руки.