Таззок говорил, что туда никто никогда не заходит. Вернее, почти никогда. Когда-то, очень давно, туда ходили, а теперь их люди в подавляющем своем большинстве уже и не помнят о существовании каких-то там архивов. Они им не нужны. Майк оглянулся. Сделав последний шаг, он остановился у двери, выкрашенной блеклой зеленой краской, и потянулся к щеколде.

Позади послышался тихий оклик — словно предостерегающий или, возможно, протестующий, — по крайней мере, так ему показалось. Майк резко обернулся. В нескольких шагах от него стоял сухопарый седой старичок с тощей, словно стебелек, шеей. Старичок укоризненно покачал головой, с трудом подбирая английские слова:

— Не надо… Ты пришел. Они знают…

— Спасибо за предупреждение, но я должен идти. Там мой друг.

Старичок наморщил лоб, видимо пытаясь понять суть ответа. Затем снова покачал головой, а вслух добавил:

— Спасибо, это хорошо. Однажды… много времени назад, мы тоже так говорили. Теперь нет. Теперь лет «спасибо».

Раглан все же решил добиться того, чтобы его поняли… Он вытянул вперед обе руки, держа их вместе так, как если бы у него были связаны запястья.

— Мой друг там в плену. Его надо освободить.

Старичок, казалось, понял, что имеется в виду. Однако снова упрямо замотал головой:

— Нет. Тохил возьмет его себе. Его бросят на Язык.

Раглан не имел ни малейшего представления о том, что означают слова старика. Но, судя по всему, тот настроен вполне дружелюбно.

— Ты говоришь на моем языке? — спросил Майк.

— Я Камба. Когда я был молодым, я был с Теми-Кто-Научился. Варанели схватили человека, который пришел сюда с Вашей Стороны, и он отвечал, когда мы его спрашивали. Было решено, что некоторые из нас должны выучить язык, чтобы можно было выходить. Мы тоже хотели иметь вещи, которые у вас были, а у нас нет. Пять человек научились. Потом решили, что ходить не надо. — Он ненадолго замолчал. — Мы часто говорили между собой, чтобы не забывать, что знали. У нас были книги. Мы читали. В твоей стране хорошо. Мы думали, там даже лучше, чем здесь. Потом наши книги забрали и нам запретили говорить о твоем мире. — Он тоскливо посмотрел куда-то в самый конец длинной галереи. — Один раз читать великие книги — значит узнать то, чего никогда не забывать.

— А разве сейчас у вас нет книг?

— У нас есть только слово Руки. Только то, что нам можно читать.

— А ты знаешь, что за этой дверью? Здесь Чертоги Архивов?

— Туда запрещено. Мы знаем о них, но никогда не говорим.

— А Таззока ты знаешь?

— Я знаю, но не говорю… Мы ходим далеко друг от друга. Потому что боимся.

— У Руки большая сила?

Камба кивнул:

— Очень большая.

— У нас говорят, что власть портит человека.

— Это так. Власть портит не только того, кто ее имеет, но еще тех, кто подчиняется ей. Те, кто ползает в ногах у власти, предают других, подобных себе. А это большое зло.

— Хочешь пойти вместе со мной? В Чертоги Архивов?

Камба вздрогнул:

— У меня есть страх. Я старый человек. Мои кости слабы. У меня старая жена, которую я люблю, и дети, которых я тоже люблю, хотя они не замечают меня. Они считают меня проклятым и не смотрят на меня. Но я их все равно люблю. Я понимаю и прощаю. Войти сюда? Ах, если бы я только мог войти — и вернуться! Я не могу. Тогда моя женщина останется одна, а мы с ней уже очень стары, чтобы оставаться одни. Я должен забыть о любви к знанию и думать о той, которая так долго была вместе со мной. — Камба заглянул в глаза Раглану. — Они могут разрушить все, но наша любовь всегда останется с нами.