И вот однажды… Я словно знал, что так будет. Я не стал до нее дотрагиваться, я просто подошел и остановился совсем близко от нее. И она вдруг раскрылась — не только листья, но и сам цветок. Волоски с бисеринками опустились, и получилось что-то вроде хризантемы, лохматый такой цветок диаметром в десять — пятнадцать сантиметров.

Только нет, все это было не так… Она не просто развернула листья и распустила цветок. Она сделала это для меня. Не понимаешь? Сделала ДЛЯ МЕНЯ. Ну вспомни, старина, как ты лет десять назад шлялся по дансингам. Вот вспомни и представь себе, что ты видишь у противоположной стены настоящую девушку. И идешь к ней. Она вовсе не смотрит на тебя, но как-то наклоняет голову, и темная прядь волос касается плеча, и это для тебя. И руки она складывает ладошку на ладошку и подносит туда, где на платье легкая поперечная складочка под самой грудью — и это для тебя; и туфельки делает вот так — и это для тебя; и все это потому, что она еще маленькая и совсем дурочка, и тебя охватывает умиление, потому что это так здорово, когда ты еще ни о чем не просишь, но уже знаешь, что это все — для тебя.

Хотя, впрочем, все это умиление — это я только сейчас придумал. Тогда его у меня и в помине не было, мне даже было жутковато, что какая-то метелка так себя ведет. Я налил воды в красные ложбинки ее листьев и быстро забрался в машину. И еще оглядывался, словно за моей спиной могло что-то произойти. И умчался. Едва в болото не врезался.

С тех пор она распускалась сразу же, как только я к ней подходил. Видела? Конечно, нет. Просто улавливала тепловое излучение. Или еще что-нибудь вполне реальное. И что распускалась — просто условный рефлекс. Я — и вода. Вероятно, всем им чертовски необходима была вода.

Ты сейчас мне скажешь, что растения не могут вырабатывать условный рефлекс? Знаю. Но это было так, и моя метелка была обыкновенным растением, так сказал сам Маркер. Он притащил этих метелок штук пять, разодрал их, обнюхал и в микроскоп рассмотрел. И когда я уже в обратном полете попробовал рассказать ему про то, как приручил свою метелку — он только сделал пальцами вот так: тронулся, мол, парень.

И все-таки это был условный рефлекс. А что мне было надо? Откуда я знаю, что мне было надо? Но лететь на другую планету, и этот адский спуск сквозь толщу раскаленных паров, и эта грязь, и эти красновато-лиловые сумерки, и эта усталость, усталость, усталость… И награда — дурацкая метелка.

Может, это было и не от усталости. Просто мне эта трепетная доверчивость уже давным-давно была вот так — поперек горла. Я ведь недаром говорил тебе: вспомни. Вспомни, как это было десять лет назад. И такая меня взяла злость, что у меня появилось желание просто взять и раздавить эту метелку гусеницами вездехода — смять, чтоб ровное место осталось. Я бы так и сделал, но в последний момент у меня появилась светлая мысль: я спустил из двигателя немного горючего, и вместо воды налил на один из листьев бензин. Лист этот попытался свернуться — и не мог, он стал лиловым, потом начал разбухать у меня на глазах — полная картина отравления. Весьма наглядно.

И все-таки эта дура тянула ко мне остальные листья. Я не стал ее давить, потому что решил, что к следующему разу я придумаю еще что-нибудь веселенькое.

Но ничего остроумного я придумать не мог, а попросту взял нож и — не без труда, правда, — разрезал один из листьев на узенькие ленточки; они свернулись — каждая по отдельности — и прижались к стеблю. Но остальные листья все еще тянулись ко мне.

Тогда я окончательно взбеленился, выхватил лучевой пистолет и начал жечь один лист за другим, они свертывались, обугливались и падали в липкую бурую грязь…

Мы все уже больше не могли.