Вдобавок, публика обожала схватки. Людям нравилось смотреть на крепких рослых юношей и миловидных девушек, уходящих со Стадиума, и представлять себе их грядущую жизнь в роскоши и довольстве. Зрителей восхищала сама мысль о том, что дети этих пар, взращенные и воспитанные доверенными, превосходно подготовленными специалистами, станут опорой имперского трона и Люмина.

Младенцы, которых то и дело показывали по стереовидению, становились всеобщими любимцами.

Перед закрытием каждого Дня Памяти распавшиеся пары и их потомство представали перед императором и ликующей толпой.

Император и его свита прибыли на Стадиум в особом поезде по отдельной колее. Эскалатор поднял их в ложу, украшенную гирляндами и наполненную тончайшими ароматами. Едва монарх в расшитом серебром и золотом наряде — его нельзя было спутать ни с кем — появился из темного жерла туннеля и оказался под лучами солнца, сотни тысяч возбужденных голосов на разные лады подхватили его имя:

— Ха-либ! Ха-либ! Ха-либ!

Лэннету казалось, что его внутренности плавятся под напором рева толпы. Энергия звука заставляла содрогаться и вибрировать даже громадные бетонные блоки трибун, пронизанные стальной арматурой. Бывали случаи, когда атлеты, оказавшиеся в самом фокусе этой неудержимой волны, падали без чувств. Однако это казалось пустяком перед лицом шумного ликования. Лэннет отдался ему всем сердцем и разумом, находя в нем покой. Ощущение сопричастности, единения с многотысячным людским организмом заставило его горло судорожно сжаться.

Империя. Общество. Чувства, надежды и чаяния целой Галактики слились в этом торжестве, символизировавшем связь с теми далекими временами, когда человечество скиталось среди звезд. В этот миг люди приветствовали живых, отдавая дань мертвым и легендарному прошлому.

Медленно, словно истощившая свои силы буря, рев начал смолкать.

Лэннет и Кейси стояли напротив императорской ложи среди паровианских делегатов. Кейси пользовался этой привилегией по праву бойца, бросившего вызов. Лэннет должен был уйти, как только начнется официальная церемония. Неподалеку в толпе посланников Атика стоял Орек.

Волнение не мешало Лэннету разглядывать спортсменов. Он не впервые присутствовал на Дне Памяти и знал, чего ожидать. Ничто, даже самое подробное описание, не смогло бы уберечь от потрясения человека, впервые посетившего праздник. Большинство атлетов были изнурены. Многие из них держались на ногах лишь с посторонней помощью. Другие были слишком возбуждены, чтобы стоять спокойно. Они не могли покинуть свои шеренги и приплясывали на месте, словно куклы-марионетки. Плачущих было не меньше, чем улыбающихся.

Лэннет с удивлением посмотрел на Кейси, сохранявшего непоколебимое спокойствие. Поймав его взгляд, принц повысил голос, стараясь перекричать нарастающий гул трибун:

— Я справлюсь. Я не подведу тебя. И все же я рад, что ты со мной. Я смогу тебя увидеть, когда все начнется?

— Мне надлежит находиться вместе со своим подразделением Стрелков — там, под ложей императора. Но это не должно тебя интересовать. Думай об Ореке. Не забывай, ты должен держать его на расстоянии, измотать его. У тебя длинный меч; что ж, он дает тебе преимущество в дистанции, но мне было бы спокойнее, если бы ты взял доброе, проверенное оружие Стрелков. Тебе предстоит не учебный бой, а смертельная схватка. Работай головой.

Кейси неторопливо раздвинул губы в улыбке.

— Постараюсь сохранить ее как можно дольше, — сказал он. — Пообещай мне кое-что.

Лэннет подозрительно прищурился:

— А именно?

— Не позволяй остановить бой, пока… пока все не кончится.

— О чем ты говоришь? Даже во время дуэлей подобные решения принимаются исключительно судьями.

— Ты хорошо знаешь судей, а я знаю тебя.