Но то был особенный вечер, и никакие измышления не могли предотвратить неизбежного: моего присутствия на полувековом юбилее Нью-Йоркского балета.

Без моего мужа.

Который вместо этого ИГРАЕТ В КАРТЫ.

Он сидит в гостиной, в красно-белой полосатой рубашке, подтяжки отстегнуты, и пьет пиво со своими дружками с телевидения, чьи имена я до сих пор не потрудилась запомнить, когда я спускаюсь по лестнице, одетая в белое парчовое платье с отделкой из серой норки и в длинных серых перчатках. Моя мать замужем за торговцем рыбой. Мой беспутный отец живет в Париже. А я иду на балет.

Неужели никто не понимает, насколько УЖАСНА жизнь?

Было время, я Бога молила, чтобы попасть на подобное торжество. Я выклянчивала лишний билетик, подлизывалась к приятелям-геям, которые соглашались мне помочь, покупала платье, надевала, подвернув все ярлычки, а потом надменно возвращала его в магазин – и все это лишь ради того, чтобы однажды стать той, кем я стала.

– Привет, – нервно говорит Хьюберт, поднимаясь и ставя свое пиво, – я… я не сразу тебя узнал.

Я скорбно улыбаюсь.

– Д.У. еще здесь?

Я качаю головой.

Он поворачивается к приятелям:

– Думаю, мы бы знали, если бы он был здесь. Д.У. – друг Сесилии. Он…

– Сопровождает меня, – говорю я быстро.

Дружки кивают, им неловко.

– Послушай… – Хьюберт приближается, берет меня за руку и отводит в сторонку. – Я правда ценю это, знаешь?

Я стою, опустив голову.

– Я не понимаю, зачем ты заставляешь меня делать это.

– Затем, – отвечает он, – что с прошлым покончено, и это к лучшему.

– Не для меня.

– Послушай, – говорит он, кивая приятелям, и тащит меня в библиотеку, – ты всегда твердила, что хочешь быть актрисой. Просто притворись, что ты актриса и снимаешься в кино. Я всегда так делаю.

Я молча смотрю на него с жалостью.

– Ну же, – говорит он, чуть дотрагиваясь до моего плеча, – тебе ли не знать, как это делается? Когда я тебя встретил…

– Что?

Он замолкает, поняв, что сказал лишнее.

Когда он встретил меня, я пришла на раут без приглашения. Я искала его. Он узнал об этом полгода спустя, когда мы разговаривали, лежа в постели, и нашел это забавным, но потом он сделал из этой истории выводы не в мою пользу – вот еще одна ужасная тайна из моего прошлого, которая должна оставаться тайной.

Я словно окаменела, мои глаза расширились, но я ничего не вижу.

– О нет, – говорит он, – нет, Сесилия, прости меня, я люблю тебя.

Он пытается обнять меня, но слишком поздно. Я подбираю юбку и бегу прочь от него, на тротуар, перевожу дух, озираюсь по сторонам и думаю: «Что же мне делать?» И вдруг вижу такси, немедленно останавливаю его. В тот момент, когда забираюсь внутрь, закрываю дверцу и оглядываюсь, я вижу фотографа в камуфляжной форме, который глазеет на меня, остолбенев от изумления, а потом пожимает плечами.

– Куда? – спрашивает таксист.

Я сижу на заднем сиденье. Поправляю волосы.

– В Линкольн-центр.

– Вы актриса?

– Да, – отвечаю я, и он разрешает мне закурить.