Когда до околицы осталось совсем немного, до нас донеслось бренчание балалайки. Сразу представилось, как девки сидят на завалинке, лузгают семечки и отмахиваются от назойливых ухажеров. А парни выпячивают груди и, словно барды и менестрели, или как восточные акыны на айтысу соревнуются в сочинении непристойных частушек.

    Но, миновав околицу, мы убедились, что главная улица пуста. Звон балалайки доносился с крайнего двора. На завалинке покосившейся избенки сидел морщинистый старичок в драном треухе, с прилипшей к губе недокуренной "козьей ножкой" и тренькал по струнам.

    -  Доброго здравия, почтенный, - сказал ему Вольф, и мы тоже присоединились к приветствию.

    -  И вам не хворать, добрые путники, - прошепелявил старик.

    -  Не скажите ли, уважаемый, нет ли в вашей деревне трактира или постоялого двора?

    -  Нету, - ответил дед. - Трактир погорел, когда я еще таким как ты был. А постоялый двор тута держать некому. Выгоды нет никакой - проезжающих мало, а налоги большие.

    -  Кому ж налоги платите, барину?

    -  Да не, какой там барину. Самому ентому, как бишь его, чародею, магу, тьфу! И не упомнишь, как звать-то!

    -  Бэдбэару?

    -  Ага, ага!

    -  А на ночлег кто-нибудь пустит?

    -  Дык ета, как не пустить? Ступайте, вон, третья изба справа. Там вдова одна живет, бездетная, она и приютит…

    -  Спасибо, добрый человек.

    -  И вас храни Господь! Огоньку не будет?

    Я бросил ему коробок спичек. Он раскочегарил свою "козью ногу" и снова забренчал на балалайке, а мы двинулись по указанному адресу.

    Вдова как раз возвращалась с огорода, неся в подоле огурцы и зелень.

    -  Доброго здравия, - обратился к ней Вольф, он сегодня выполнял роль дипломата.

    -  Благодарствую. И вам того же

    Ей было на вид около сорока пяти и здоровье, судя по всему, крепкое, что называется кровь с молоком.

    -  Пустишь, хозяюшка, на ночлег?

    -  Отчего ж не пустить, коли люди хорошие. А ежели с каждого по три грошика, так еще и отхарчую.

    -  Будь любезна. Как зовут-то тебя?

    -  Марфой с детства кличут. Ставьте лошадей в стойло и в хату милости прошу.

    Она открыла плетневые ворота, впуская нас на подворье. Подворье у Марфы оказалось богатое: рига, амбар, сараи всякие. В одном стояла корова, в другой, пустой, мы завели своих коней, расседлали, и они захрумкали сеном. В избе пахло свежевыпеченным хлебом. Горница - просторная и чистая, ничего лишнего: лавки, стол, пара сундуков, комод, зеркало. Образа были задернуты занавеской, да, собственно, молиться из нас никто не собирался.

    -  Вы располагайтесь, - сказала Марфа. - А я насчет ужина похлопочу.

    Я с наслаждением растянулся на жесткой лавке. После целого дня, проведенного в седле, не было ни одного участка тела, который бы у меня не ныл. В горницу влетела девчушка, лет пятнадцати-шестнадцати, миловидная, но ее уродовала огромная бородавка около носа. Увидев нас, девушка смутилась, сдернула с головы красный платок и закрыла им пол-лица.

    -  Ой! А где баба Марфа?

    -  На кухне, милая, - ответил Вольф, плотоядно улыбаясь.

    Девчонка смущенно хихикнула и скрылась, захлопнув дверь.