Я подхожу к серванту и достаю самую большую салатницу, похожую на обсосанный червями череп. Широко раскрываю окно и…

Салатница сначала бесшумно, а потом со свистом летит вниз. Это свищу ей вслед я. Салатницу мне подарили на день рождения. Сказали, что она из Владимирской области, из Гусь-Хрустального. Мы исходили эту область вдоль и поперек. Имели этих надменных пузатых гусаков, как хотели. Может, салатница — череп какого-нибудь великого русского князя? Принявшего мученическую смерть князя? Чем еще может быть велик русский князь? Может быть, салатница — трофей, из которого мой хан пил кумыс?

Плевать. Конечно, не на моего хана, а на кумыс, который я бы и сам мог пить из этой салатницы. Не жалко, а плевать. Кумыс для меня, как кровь. А во время боя о возможных потерях порядочному воину думать запрещено. Я прекращаю свистеть. Я плюю вслед за салатницей на улицу. Затем подхожу к книжному шкафу. Он давно пустой. В книжном шкафу у меня сушится конская колбаса. Не колбаса, а конские члены. Вот этот конь — мы зарезали его в сентябре. А это его сын — тоже конь. Я вгрызаюсь зубами сразу в два члена — сына и отца.

Кто-то звонит в дверь. Меня это заводит. Сейчас я покажу вам, как надо управляться с лошадьми. Я вскакиваю на постель и начинаю прыгать. Постель у меня пружинистая, жилистая. Проволочные кольца напоминают сбрую. На постели я крутой наездник. На постели я быстро довожу себя до экстаза, до черты. Еще секунду назад я был простым хулиганом. Но хлоп — и я перехожу черту, превращаясь во всадника Чингиз-хана, в человека длинной воли, в дикого татарина, что презирает все блага цивилизации.

В дверь звонят непрерывно. На постели я быстро достигаю нужной кондиции. Я уже достаю локтем до потолка. Мои руки, и предплечья, и подмышки в мелу. В дверь начинают барабанить. Я достигаю экстаза, высовываю язык. Вот-вот я лизну потолок и почувствую вкус мела. Должно быть, вкус мела похож на вкус трупа. Должно быть, такой вкус ощущают кони, касаясь горячим языком бескровных тел сбитых наездников.

После секундной тишины раздается долгий последний звонок. Видимо, пострадавший водитель кобылы выдохся. Видимо, он засомневался. Вот слабак. В нашем деле сомневаться нельзя. В нашем деле нужно идти вперед. Вперед напролом и до конца. Если ты, конечно, настоящий боец. Я соскакиваю с постели, открываю книжный шкаф и хватаю надгрызенный батон колбасы. Голый, лицо и руки в мелу, я выскакиваю на площадку. Водитель спускается по лестнице. Он маленький и толстый. Вот наглец, как он посмел меня так долго беспокоить? Как он вообще сел в машину? Он ведь даже не наездник. В два шага я догоняю его и бью батоном по голове. Раздается сухой хруст. Батон жесткий и тяжелый. Позвонки жиденькие и хрупкие. Будет знать, как понапрасну беспокоить воинов хана!

Я возвращаюсь домой и без сил валюсь на кровать. Я славно провел сегодняшний вечер, я настоящий воин. Обхватывая тело руками, я переворачиваюсь на живот. Становится прохладно, как ночью в степи. Ну и хорошо. Мел ковылем щиплет, щекочет мне ребра. Машины начинают рассасываться. Ну и славно. Я представляю, как они вылетают на открытое шоссе и мчатся навстречу закату. Становится приятно. Водитель нажимает педаль газа. Насос подтягивает порцию бензина. Под ложечкой легко посасывает. Я мчусь, лечу следом.

Мне снится сон, будто я возвращаюсь с секретным донесением. Секрет спрятан у меня глубоко-глубоко в мозгу. Его знаю только я один. Нет, даже я не могу его истолковать. Только хан расшифрует это послание.

Кто он? Может быть, это Чингиз-хан, а может, и Тохтамыш, а может быть, Ногай или Бату-хан. Да, наверное, он — Добрый Царь Батыйка, как его величали на Руси за «побиши ворога»: немца и поляка. Сорокатысячная армия — это же огромная сила.