Так мы познакомились с моим будущим другом.

— Ты что так на меня смотришь? — спросил я его в следующую секунду.

— Просто думаю, какие странные у тебя имена. И потом, на каком курсе ты можешь учиться? Я учусь уже на четвертом, но тебя никогда не видел. А ты что так на меня смотришь?

И тут я догадался, зачем я оказался в этом городе. Догадался о первой части своей миссии. Я был послан сюда учиться. А Димон был послан мне провидением. Так он стал мне другом. И то, что он был похож на девушку, спасло его в первую секунду моей ярости от смерти. Тоже фатум… Судьба…

Итак, мне очень хочется жрать. Но я говорю себе: еще не время трапезничать. Ты же, в конце концов, не из тех литераторов, что жить без жирного куска не могут. Что, собравшись на фуршетах, пытаются интеллигентно оттолкнуть друг друга подальше от богатого стола. Кажется, фуршеты придумали французы, и винегреты тоже придумали они, и романы, ну, не варвары ли они?

Нет, ты не из тех варваров, которые думают, что их кормят лишь потому, что они что-то там пишут. Тебе еще предстоит с кем-нибудь сразиться, прежде чем поесть, может быть, с Мишелем Уэльбеком. Димон говорит, что этот бек вроде как самый сегодня популярный романист в Париже. Вот бы сразиться с этим беком, но прежде тебе еще предстоит нелегкая дорога в Университет-Сарай, так что терпи. И я закидываю в рот жесткий кусок казе, запивая эту соленую вяленую конину катыком — скисшим молоком с конской сывороткой — прямо из пакета. Пью на ходу, надевая трусы. Так делают все, когда торопятся.

Катык теплый, вонючий. После такого кефира тянет в туалет. Я отрываю клок туалетной бумаги и тщательно вытираю им глаза и нос, а также губы и шею. Вторым клочком пытаюсь собрать с лица мел, что сыпался на меня с потолка. Мыться мне нельзя, хотя все тело чешется.

Я надеваю шелковую рубашку, как учил наш великий вождь. Шелковая рубашка и кожаные брюки создают парниковый эффект, убивая всех клещей и вшей. Все, я готов. В путь. Любая, даже самая небольшая дорога обещает уйму приключений, особенно в переполненном общественном транспорте.

Я чувствую, как гибнут паразиты, что копошатся, как в трупе сайгака, у меня под мышкой. Я нюхаю свою подмышку. Ага, думаю я, оглядываясь в автобусе по сторонам, остальные пассажиры — рабочие. Значит, я попал в час пик.

Рабочие тоже очень грязные. От них пахнет железом, гаечными и газовыми ключами. Настоящие рабы воинов.

А вот пьяниц я не люблю. Пьяницы-ханы погубили много батыров. В пьяниц трудно попасть из лука. Поэтому я не пытаюсь их бить, хотя их так много в автобусе. Я на них стараюсь глядеть издалека. Или вовсе не глядеть. Но почему-то они всегда попадаются мне на глаза. Лезут мне на глаза, как грязные волосы хиппи.

Вот и сейчас, стоило мне выйти из автобуса, как я увидел, что мой друг разговаривает с пьяницей.

— Привет, — говорю я.

— Привет. Слушай, тут мужик нож продает. Дешево, тебе не нужно? — в шутку торгует за мужика Димон.

— Этот, что ли? — презрительно оглядываю я мужика.

— Да.

— Купите, ребята, хороший нож.

— Я краденого не беру, — с презрением отвечаю я, — за это, по «Ясе» Чингиз-хана, голова с плеч летит.

— Краденое? Да что это такое?.. Нам ими зарплату выдают, оклад… — начинает заикаться в возмущении мужик.

Кажется, он не врет.

Я не знаю, что такое оклад, от какого это слова-рода. Может быть, от слова «клад», а может быть, и от рода «ат». Я не понимаю. Я вообще плохо понимаю по-русски.

— Что это такое? — спрашиваю я у приятеля.

— Это зарплата.

— Значит, он заработал ножи?

У меня начинает просыпаться уважение к мужику, он наверняка был воином, пока не спился.