— Так ваши архаровцы про него и не спрашивали, — сердито ответил он оперу.

— Тут да, согласен. Промашка вышла, — развёл руками старлей. — Но только и вы поймите. Мотив, по которому эти вдвое на вас напали... И почему их потом убили?.. И, главное, кто их убил?.. Всё это вопросы, ответы на которые могут быть связаны, в том числе, с вами, товарищ Стрельников.

— Я понимаю, товарищ уполномоченный. Каждый делает своё дело. Я строю дома, вы ловите преступников. И работу свою мы оба должны исполнять хорошо. Тогда и претензий ни к вам, ни ко мне высказывать будет некому...

Из отделения его отпустили в восемь тридцать утра. Именно к этому времени в отделение прибыл начальник городского отдела милиции, тот самый полковник, что три недели назад вручал Николаю Почётную грамоту МВД и ценный подарок.

— Ну, вы, Николай Иванович, и везунчик, — начал товарищ полковник прямо с порога, войдя в «допросную» и остановив вскинувшегося с докладом старлея. — Получил сегодняшнюю сводку, увидел вашу фамилию, удивился... Так это и есть ваш счастливый портсигар? — кивнул он на стол, где лежал «вещдок».

— Он самый, Дмитрий Михайлович.

— Забавно. Впервые встречаю такое, чтобы три раза подряд и в дамки. Товарищ Галчевский, — повернулся он к оперу. — Вы с этого портсигара всё, что положено, сняли? Прорез ножу соответствует?

— Так точно, товарищ полковник! Всё соответствует, — вытянулся во фрунт старлей.

— Вопросы к товарищу Стрельникову дополнительные имеются?

— Никак нет!

— Ну, тогда, полагаю, и незачем его здесь держать. И портсигар, полагаю, надо вернуть. Вам всё понятно... товарищ старший лейтенант?

— Понятно, товарищ полковник...

Из милиции Николай, чуть подумав, отправился не на объект, а домой. После бессонной ночи в милиции ему дико хотелось спать. Гурамычу, чтобы предупредить, он позвонил из телефонного автомата. Мастер в проблему вник и отгул предоставил...

— Ну, наконец-то! — встретила дома племянника тётя Зина. — А я уж и не надеялась, что дождусь. Полночи заснуть не могла, хотела уже по больницам тебя разыскивать, да, слава богу, Аркашка пришёл, сказал, что в милиции ты. Вот даже уже передачку тебе приготовила, нести собиралась...

— Да выпустили меня, тётя Зина. Вчисту́ю. Я же просто свидетель, а не преступник, — успокоил женщину Николай. — Спать хочу просто жуть как.

— Ой, господи! Что ж это я старая! Ты, Коля, поспи, конечно. Поспи. А захочешь поесть, так я тебе пирожки на кухне оставлю, и са́льца. И молока ещё в холодильнике...

— Хорошо, тётя Зина. Спасибо. Я так и сделаю, — зевнул Николай.

— Ну, вот и ладно. А я тогда на работу пойду. Ты сам-то здесь справишься без меня?.. Ну, хорошо. Тогда побежала...

Спал Николай как убитый. Как упал на кровать, так провалялся на ней до трёх часов пополудни. Кошмары, к счастью, не мучили, голова после сна не болела, и, что ещё удивительнее, поднявшись с кровати, он неожиданно понял, что больше не ощущает в себе никакой депрессухи. Ни по поводу Светки Барковой, ни по поводу Сапунькова... Складывалось ощущение, что он словно по новой родился. И даже две разные личности в голове друг с другом больше не спорили, не ругались, а будто куда-то ушли, оставив хозяина наедине с собой — Стрельниковым Николаем Ивановичем, живущим вторую жизнь и совершенно по этому поводу не рефлексирующим.

Терзающее его две последних недели чувство вины, непонятной ответственности за чужие проступки и неудачи, ушло безвозвратно. Нет, ему было вовсе не всё равно, как отзовётся то, что он делает, на людях вокруг, на стране и на мире, однако груз личной ответственности над ним теперь не довлел.