|
Это удочерение является, я бы сказал, абсолютно типичным, поскольку касалось особы иудейской веры, которая, вероятнее всего, хотела официально изменить национальность. Ее приемные родители наделили девушку польским именем и фамилией, римско-католическим вероисповеданием, а сами, видимо, получили за это кругленькую сумму. Возраст Хаи Лейбах полностью освобождал их от обязанности заботиться о ней.
— Скажите, а в адресных книгах есть какие-то сведения о жизни Ганны Литовской? — Конечно, — Лопушняк аж засиял. — На основании наших книг и благодаря различным подкаталогам можно создавать детальные жизнеописания львовян. Итак, Анна Литовская с 1882 до 1885 года жила на Кульпарковской. В графе «профессия» указано: «актриса». К сожалению, мне неизвестно, в каком театре она выступала. Маленькие театральные коллективы и странствующие труппы, к большому сожалению, пренебрегли распоряжением австрийских властей, которые касались ведения личных дел своих членов. В отчетах крупных театров фамилия Литовская не появляется вообще, нет и ни одной подобной… — Лопушняк перевел дыхание, собираясь сообщить важную информацию. — В 1885 году Ганна Литовская выходит замуж во Львове. Ее мужем стал граф Антоний Бекерский, российский подданный, владелец имения в Едлянце возле Люблина. Семья Бекерских поселилась во Львове на улице Сикстуской. В 1888 году у них родился единственный сын, Юзеф-Мария Бекерский. Через два года они вернулись в Едлянец… — Повторите, что вы сказали! Это невероятно! — Попельский схватился за голову. — То, что они жили во Львове? — архивариус взглянул на детектива и пожал плечами. — Нет тут ничего невероятного. Императорско-королевский закон от 1798 года, известный под латинским названием «De matrimonium cum embus extraneis contraete» позволяет так называемый Dulgung, то есть проживание иностранца, который… — Повторите! — Попельский вскочил с места и потянул Лопушняка за хилые плечи. — Как зовется их сын? — Юзеф-Мария Бекерский. Родился в 1888 году, ныне владелец имения в Стратине, Рогатинский уезд.
V
Запряженная в экипаж лошадь нехотя цокала копытами по мостовой улице Сикстуской. Полдень, когда львовская жара делалась невыносимой, еще не наступил, но удушье уже легло на город, и с уставшей животины клочьями падала пена. Пассажир экипажа вел себя не так, как большинство львовян: вместо того чтобы охладиться во время езды струей воздуха, приказал немного опустить козырек, а вместо того чтобы наслаждаться ранним летом, надел такие темные очки, что, по мнению извозчика, мог видеть не дальше кончика собственного носа. И несмотря на то что сквозь свои черные очки Попельский видел вполне хорошо, он не собирался любоваться величественным зданием почтамта, которую экипаж как раз проезжал. Наоборот, решил сосредоточиться исключительно на собственных мыслях и, не желая после последнего злосчастного приступа эпилепсии рисковать и нарываться на случайные блики, полностью опустил козырек коляски. Не мог позволить себе отвлекаться на посторонние вещи, теперь, когда чувствовал вкус мести, когда приветствовал миг справедливости. Мысли Попельского были такие же мрачные, как тьма внутри экипажа. Они превращались в тяжелые и полные ненависти предложения, которые по намерениям Эдварда должны были появиться в прессе и уничтожить его врага. Уважаемые Читатели, — Попельский старался строить как можно чувствительнее фразы, — Вам, конечно, известна поговорка «со страстью неофита». Она означает страсть, с которой новообращенный член какого-нибудь братства или секты уничтожает своих бывших единомышленников. Попробуем распространить эту поговорку на внерелигиозную сферу. Тогда это будут пылкие убеждения преследователя, который нападает на людей, которые раньше были его ближними. |
