— Хотелось бы, — честно признался Глеб. — Это сэкономило бы массу времени...

— Мечтать не вредно, — посочувствовал ему генерал. — Но все, что я могу тебе сообщить, это что нашего мистера Икс нет ни среди убитых, ни среди задержанных.

— Очень жаль, — сказал Глеб. — А может, его там и вовсе не было?

— Может, и не было, — с огромным сомнением произнес Потапчук. — Но, согласись, предполагать надо самое худшее.

— Кому? — не удержался Глеб. На душе у него было кисло, и ему хотелось хоть чуточку развеяться — например, немного подразнить настоящего, живого генерала ФСБ.

— Что — кому? — опять не понял тот.

— Кому это надо — предполагать худшее?

— Тебе, — не растерялся Федор Филиппович, и Глеб дал отбой, так и не поняв, кто кого поддел сильнее.

Какие-то соломенного цвета пряди, свисая сверху, надоедливо лезли ему в лицо, щекотали щеки, мешали смотреть. Рук, чтобы убрать их, у Мансурова не было, не было даже рта, чтобы сдуть с лица эту дрянь. Кстати, очки тоже куда-то пропали, иначе эти пряди, похожие на прическу целлулоидной куклы, не лезли бы в глаза. Они дико раздражали, мешая не только смотреть, но и думать. Ощущение было такое, словно по лицу ползала целая стая мух, царапала лапками, щекотала, запускала хоботки в раскрытые поры. Алексей стиснул зубы и отчаянно потряс головой. Скосив глаза, он увидел грязный бетонный пол и лежавший на нем спутанный белокурый парик.

Как только мозг осознал увиденное, возведенная им защитная дамба рухнула, и к Мансурову вернулась память — вся, целиком, без пропусков и белых пятен. Какое-то время он все же провалялся в беспамятстве — примерно с того момента, как его швырнули в багажник, и до тех пор, пока пришел в себя, — но это была не такая уж большая потеря. Этот пробел было очень легко заполнить. Раз швырнули в багажник, значит, куда-то собирались везти, а раз он сейчас не в багажнике — значит, уже привезли.

...Из больничной палаты Мансуров вышел без проблем, да и из отделения тоже. Он испытывал облегчение пополам с разочарованием. Облегчение оттого, что все кончилось, что ему больше никого не надо убивать и можно, бросив все, уехать на родину матери, в глухую лесную деревеньку, где до сих пор стоял, медленно разрушаясь, завещанный ему дом. Ну а разочарование... Кто-то когда-то сказал, что о человеке следует судить не только по его друзьям, но и по врагам. Друзей у Мансурова не было, если не считать соседа, санитара Жеки, а враги... Черт подери! Он, Алексей Иванович Мансуров, математик божьей милостью, совершил величайшее в истории науки открытие и мог бы, кажется, рассчитывать на более серьезных оппонентов, чем обыкновенные бандиты и горстка религиозных фанатиков.

Да, это были совсем не те оппоненты, с которыми Мансуров хотел бы вести спор на равных. Да что там оппоненты! С его точки зрения, это были даже не люди, вернее — не совсем люди. “Унтерменш”, как называли их нацисты, — недочеловеки. В этом Мансуров был с ними согласен, но, как человек образованный и неглупый, понимал, что не следует забывать о судьбе, которая постигла тех же нацистов. Нельзя недооценивать противника, даже если он — унтерменш. Поэтому, выходя из палаты, Алексей опустил свободную от пистолета руку в карман халата, где лежали три оставшихся у него шприца — два полных, а третий почти полный. Пистолет оттягивал карман халата, и его тоже приходилось придерживать рукой. Алексей не знал, готово ли оружие к бою. Все, что Мансуров знал о стрельбе из пистолета, это куда следует нажать, чтобы бабахнуло.