Будь профессор Арнаутский на месте этого неизвестного ученого и захоти он отомстить всему миру за поруганную честь отечественной науки, он тоже начал бы с валютной биржи. Это было зловонное сердце мира наживы, и это сердце уже начало работать с перебоями.

Еще немного, и оно остановится. Но вместе с ним остановится и все остальное: эта опухоль дала такие метастазы, что удалить ее, не убив при этом больного, было уже невозможно. Вот чего не учел одинокий мститель, вот в чем была его ошибка. А если это не было ошибкой, то, следовательно, мститель этот был настоящим маньяком, больным человеком, поставившим перед собой задачу доставить как можно больше неприятностей человечеству.

Мысль о том, что открытие могло быть сделано кем-то из солидных математиков, Арнаутский отметал сразу. Время великих амбиций и работы на отдаленную перспективу миновало, наука стала прагматичной до предела, и ни одно учреждение, ни одна фирма, ни одна хоть сколько-нибудь серьезная структура не выделили бы ни гроша на сомнительные исследования. Следовательно, открытие сделал гениальный одиночка, не обремененный необходимостью разрабатывать закрепленную за ним тему. Арнаутскому казалось, что он знает, по крайней мере, одного такого человека. Вообще-то, таких людей было несколько, за последнее десятилетие через руки Льва Андреевича прошло не менее полутора десятков по-настоящему талантливых, дерзких умом, наделенных богатой фантазией студентов и аспирантов. Они никому не были нужны у себя на родине, и всех их ждала одна дорога: на Запад, в интеллектуальное рабство.

И они пошли по этой дороге — все, кого знал профессор, кроме, пожалуй, одного. И у этого одного, насколько мог судить Лев Андреевич, были веские причины обижаться на весь белый свет.

Он сходил в отдел кадров — сам, лично, не передоверяя этого ответственного дела телефону, — и по его нижайшей просьбе ему дали посмотреть личное дело аспиранта Мансурова. Профессор отлично помнил этого талантливого юношу. Когда тот окончил мехмат и поступил в аспирантуру, они сблизились настолько, насколько вообще могут сблизиться убеленный сединами профессор и молоденький, подающий огромные надежды аспирант. Потом Алексей бросил аспирантуру — внезапно, резко, даже не объясняя причин, — и лишь через год Арнаутский совершенно случайно узнал, что у него неизлечимо больна мать.

С тех пор Мансуров не давал о себе знать, не показывался на факультете и вообще как будто умер, отгородившись от всех стеной молчания и неизвестности. Профессор Арнаутский понятия не имел, что он там делает, за этой стеной, и лишь изредка, случайно вспомнив Мансурова, сожалел о великом математике, который погиб в этом талантливом юноше.

Так, может быть, все-таки не погиб? Может быть, там, за стеклянной стеной безвестности и забвения, он продолжал работать? Ведь, слава богу, главный инструмент настоящего ученого — голова. Это единственный прибор, без которого ему не обойтись, все остальное легко заменимо...

Профессор отыскал в университетском вестибюле таксофон и позвонил по номеру, который пять минут назад списал из личного дела Мансурова вместе с его домашним адресом. Номер был занят. Арнаутский немного послушал короткие гудки, перезвонил и повесил трубку — занято было глухо, и чувствовалось, что надолго.

Арнаутский оказался недалек от истины. Компьютер Мансурова в данный момент в автоматическом режиме перекачивал излишки денежных средств со счета банкира Казакова, который тот считал тайным.