— Нет, — сказал Паштет, останавливаясь перед ним, — так тоже нельзя, Бурый. Надо все-таки узнать, что это за фраер и чем он дышит. Вот если бы кто-нибудь лег в соседнюю палату...

— Кто? — безмятежно спросил Бурый, не подозревая ничего дурного.

— Ты, например, — предложил Паштет. — Морда у тебя сейчас подходящая. В самый раз для Склифа.

— Ну морда, — легкомысленно протянул Бурый. — Чего морда-то? Из-за пары фонарей в реанимацию не кладут.

— Это точно, — сказал Паштет и сделал короткое, почти неуловимое движение правой рукой.

Раздался негромкий глухой треск, как будто кто-то уронил на пол спелый арбуз, и Бурый, не издав ни единого звука, с шумом повалился на диван. Глаза у него были закрыты, из уголка разбитого рта на щеку сползла темная струйка крови. Паштет, потирая ушибленные костяшки пальцев, наклонился над ним, чтобы послушать дыхание. Дыхание у Бурого было в порядке, а пульс Паштет проверять не стал: те, у кого пульс отсутствует, как правило, не дышат.

Паштет нашел ключ от машины, взвалил безвольно обмякшее тело Бурого на плечо и поволок его в гараж, где стоял темно-зеленый “Шевроле”. Он усадил пребывающего в бессознательном состоянии Бурого на переднее сиденье, чтобы тот все время был под рукой, завел двигатель и выехал из гаража.

Предусмотрительность Паштета оказалась не лишней: по дороге Бурый дважды приходил в себя и, бессмысленно тараща глаза, спрашивал, что случилось. Тогда Паштет вздыхал, отрывал от руля правую руку и коротким точным движением посылал приятеля снова в нокаут. Бурый послушно выключался, а Паштету оставалось только кусать губы, давить на газ и гадать, не слишком ли сильным получился удар: там, в Склифе, Бурый был нужен ему живым, не утратившим способности передвигаться и соображать.

Собственно, многого Паштет от нее и не требовал: понимал, бродяга, что Валька — не Мата Хари какая-нибудь и не радистка Кэт. Ему всего-то и нужно было, чтобы, встретив снова знакомую серебристую “десятку”, Валька постаралась запомнить ее номер. Ну а если этот чокнутый математик опять захочет пригласить ее в гости и угостить шампанским, капнуть ему в бокал клофелинчику и быстренько позвонить Паштету: приезжай, дескать, клиент созрел...

Только и всего, и думать тут было не о чем, и переживать не из-за чего. Правда, Валькина совесть все-таки была чем-то недовольна. Она, совесть, беспокойно ворочалась с боку на бок где-то внутри Валькиного организма и время от времени принималась тоскливо нудить: так, мол, нельзя, парень тебе ничего плохого не сделал, и голова у него светлая, не то что у тебя, шлюхи придорожной, а Паштетовы придурки обязательно выбьют из этой головы все гениальное содержимое...

Впрочем, Валька по этому поводу особо не огорчалась. Во-первых, своя рубашка все-таки ближе к телу, и если чьим-то мозгам непременно нужно быть выпущенными наружу, то пусть лучше это будут мозги математика Леши, чем ее, Валькины.

К тому же даже Балалайка понимала, что выполнить данные Паштетом инструкции ей, скорее всего, никогда не удастся. После той безобразной свалки, которую Паштетовы пацаны устроили возле дома математика, тот должен был совсем лишиться рассудка, чтобы сунуться туда снова. Он, математик Леша, должен сообразить своими гениальными мозгами, что ни на Второй Парковой, ни тем более на Ленинградке, в поле зрения Вальки-Балалайки, ему появляться нельзя.

Вальку немного беспокоило то обстоятельство, что ее роль в нападении на Второй Парковой была чересчур очевидной. Математик Леша наверняка сообразил, кто его сдал, и мог захотеть наказать чересчур болтливую путану с Ленинградки. Если бы на месте математика был Паштет или кто-нибудь из его коллег, Валька давно унесла бы ноги не только со своего рабочего места, но даже и из Москвы.