Этот физиономический эксгибиционизм – одна из черт, которая мне в нём претит.

– Этакая таитянка, – продолжал он. – Дома она разгуливает с распущенными волосами, ниспадающими на спину, с гривой вот такой длины, на фоне полотнища красного шёлка, которое она обматывает вокруг тела…

Он изменил выражение лица, обратив взор к земле.

– Впрочем, это ерунда, показуха, беллетристика, – прибавил он со свирепым видом. – Я не дам себя провести. Она очень мила. У меня нет к ней претензий. Зато другая…

– Она ревнива?

Он взглянул на меня с опаской.

– Ревнива ли она? Именно она – сущая дьяволица. Известно ли вам, что она сотворила? Вы это знаете?

– Сейчас узнаю.

– Она сошлась с новенькой. Теперь они неразлучные подруги. «Древняя история» говорит обо мне с новой. Гнусная манера делиться друг с другом всем… Она рассказывает ей о «наших шашнях», как она выражается. Естественно, она преподносит это как блуд. Она всё преувеличивает, привирает. Тогда таитянка…

– …пытается предъявить вам такой же счёт… Он посмотрел на меня с несвойственным ему грустным смирением.

– Да.

– Дорогой друг, позвольте задать вам один вопрос: у таитянки – подлинная страсть или ею движет спортивная злость и дух состязания?

Мой знаменитый приятель изменился в лице.

Я с удовольствием наблюдала, как сквозь его черты проступают недоверие, коварство и прочие проявления первородной ненависти.

Он смотрел вдаль, сверля взглядом незримого соперника, и наконец выдохнул:

– Старая история… Фу… Если я её не съем, то она съест меня… Я пробуждаю в ней аппетит, она становится лакомкой. Она молода, не бережёт себя, вы понимаете. Это довольно забавно…

Он выпятил грудь, вспомнив о своём излюбленном персонаже:

– Кроме того, когда она в неглиже, это такое зрелище… Что за роскошь!..

Я вспоминаю короткую сцену из «Горячо любимого Селимара», в которой любовник, запертый впопыхах любовницей при появлении мужа, принимается бушевать и барабанить в закрытую дверь руками и ногами.

– Что это? – спрашивает муж.

– Ничего… Рабочие чинят трубу неподалёку, – лепечет дрожащая жена.

– Это невыносимо! Питуа! – приказывает он старому дипломатичному камердинеру. – Скажите-ка этим молодчикам, чтобы они поменьше шумели.

– Дело в том, – возражает смущённый Питуа, – что у них неприветливый вид…

– Вот как? Мокрая курица! Тогда я пойду сам. Он подходит к запертой двери и кричит во весь голос:

– Эй вы, там, потише! Из-за вас ничего не слышно. Воцаряется настороженная тишина…

– Вот как нужно говорить с рабочими, – изрекает муж Питуа. – Я знаю, как с ними разговаривать.

Затем Питуа выходит из комнаты после реплики a parte:

– Я ухожу… Он приводит меня в расстройство. Я ехидно воскресила в памяти реплику Питуа, когда мой приятель X. хвастался своей победой над ненасытной беззащитной простушкой… Позабавившись в душе, я переменила – по крайней мере для вида – тему разговора:

– Дорогой друг, я полагаю, что вы готовите горячий приём нашему собрату с севера?

Лицо X. прояснилось, ибо этот мечтатель давно стоит выше цеховых склок.

– Маасену? Я надеюсь: Колоссальный тип. Я собираюсь поместить о нём статью на первой полосе газеты… В его честь устроят банкет, осыплют звонкой монетой пустых речей.