Гениальное женское чутьё, озабоченное нежным обманом, ухищрениями и самоотречением, таилось в этой Шарлотте из плоти и крови, подруге и утешительнице мужчин… Вытянув ноги, она праздно сидела подле меня, перед тем как вернуться к своим обыденным плутням – долгу, возложенному на того, кто умеет любить лучше всех. Почтительная ложь, блестяще незатухающее надувательство, незримое подвижничество, не рассчитывающее на вознаграждение… Только риск, инкогнито и так называемая злачная атмосфера несли освобождение этой героине, чьё безмолвие нисколько не смущало меня, незнакомке, рядом с которой я молчала так, словно только что закончила ей исповедоваться. Её присутствие притягивало другие мимолётные отголоски воспоминаний, хранившихся в недрах моей памяти, призраков, которых я обычно теряю и вновь обретаю, когда они ещё охвачены волнением, ещё не оправились от недавнего жестокого столкновения в лоб или во фланг с тайными непостижимыми рифами человеческого тела… Они узнавали Шарлотту. Подобно ей, они всегда говорили лишь тогда, когда чувствовали себя в безопасности, то есть с незнакомцами, будучи у незнакомых людей.

Чьё-то вероломное ухо – иногда моё – раскрывалось поблизости от них; сначала они швыряли в него своё имя – вымышленное, но избранное по своему усмотрению; затем принимались кидать туда без разбора всё, что их тяготило: плоть и ещё раз плоть, тайны и предательства плоти, поражения и уловки плоти… Тихий поспешный однообразный шёпот, извергаемый из незримого рта вместе с запахом вина, страсти и опиума… либо неторопливый тон обнажённой, немного чопорной дамы… либо резкие притязания одной из дающих взаймы, тех, что Элен Пикар величает «Госпожа-столько-то-раз», – какое множество источников, где наконец должна решиться судьба истины, раскачиваемой над обильным неочищенным суслом…

«Ещё несколько минут, – думала я, – несколько минут туманного разговора, и я узнаю, что скрывает Шарлотта от своего сурового дружка…»

В этом я ошибалась. Не следовало ли мне раньше разглядеть в Шарлотте человека, достаточно усталого для того, чтобы присесть и отдохнуть на первом попавшемся камне, и достаточно сильного, чтобы без чьей-либо помощи вновь отправиться в путь?.. Она выкурила несколько сигарет, плеснула воды из маленького чайника в свежий мате, справилась у кого-то о времени и дала мне ряд полезных, по её мнению, разъяснений:

– Я приношу мате. Электрический чайник – мой. Они берут у вас чайник, а взамен дают то, что вам нравится: бутерброды, чай, солёные пирожки. В таком случае вы вручаете консьержке внизу пятьдесят франков… Не беспокойтесь, сударыня. В прошлый раз вы выпили чашку чая и выкурили две сигареты, ваша совесть почти чиста… Я думаю, вы не обидитесь, если я попрошу уплатить мне за чашку мате?.. Хороший напиток, не правда ли? Он слегка бодрит, но не возбуждает… Для тех, кто курит опиум, другой счёт. Так, за пять трубок моего мальчика всякий раз, когда он приходит сюда, надо платить отдельно.

Столь чёткий расклад того, что принято именовать разгулом, вероятно, разочаровал бы любого другого слушателя. Но мне нравилось в Шарлотте всё. Стареющая любовница величает своего «муженька» на десятки ладов: «злой мальчишка», «милый грешок», «девочка», но все эти обращения неуместны… Шарлотта же произносила «мой мальчик» с неуловимо материнской интонацией, к которой примешивались властные, решительные, лишённые томности нотки. Я уже надеялась, что она ничуть не похожа на докучливых монашек, с которыми сталкиваешься на каждом шагу.