|
Уже после первой фразы романа Уильяма де Валле читатель чувствовал себя уютно. Студентом Пфефферкорн восставал против ширпотребной культуры, заклеймив ее орудием правящих верхов, стремящихся удержаться у власти. Его привлекали писатели, использовавшие отчужденный стиль и незатертые темы, он полагал, что именно так можно пробудить интерес читающей публики к фундаментальным проблемам современности. И тужился писать в том же ключе. Юношеские метания. Пфефферкорн уже давно не верил, что его (или чьи угодно) произведения способны изменить мир. Литература не устанавливала справедливость, не излечивала недуги, какими с незапамятных времен страдало человечество. Она могла лишь сделать так, что отдельный человек, богатый или бедный, ненадолго становился менее несчастным. В таком случае романы Билла следовало отнести к разряду серьезных достижений, поскольку благодаря им миллионы людей ненадолго становились менее несчастными. Вот так посреди ночи, сидя за пустым столом в промозглом сарае, Пфефферкорн смягчился к покойному другу и плохим, но успешным писателям вообще.
18
Светало, но еще оставалось семьдесят страниц. Надо отдать должное, Билл умел закрутить сюжет. Последняя часть приключений Дика Стэппа начиналась с убийства жены политика, но затем действие переносилось в дальние страны, где Стэпп гонялся за чемоданчиком с кодами ядерных ракет. Кажется, его называют «футболом»? Не вспомнилось. Отложив рукопись, Пфефферкорн встал и потянулся, разминая затекшую спину. Потом присел перед стеллажом и снял с полки свой роман. Корешок выцвел и стал светлее синей обложки. Его имя желтыми буквами. Белым — карандаш, рисующий дерево. Дерево он сам придумал. Тогда это казалось интересным решением, а сейчас — скучным и претенциозным. Век живи, век учись, подумал Пфефферкорн. Он открыл задний клапан: его фото, которое допотопной камерой сделала жена. Молодой, тощий, взгляд пристальный, подбородок прихвачен большим и указательным пальцами — претензия на значительность. Да нет, больше похоже, что он пытается удержать свою оторванную голову… Пфефферкорн открыл титульный лист и прочел: Биллу. Когда-нибудь я тебя догоню. Неужели он так написал? Наверное, Билл удивился подобной мелочности, однако, помнится, ничего не сказал, лишь поблагодарил. Какая чепуха. По крайней мере в тиражах Билл недосягаем. Уже тогда это было ясно. Покачав головой, Пфефферкорн наугад раскрыл книгу. И обомлел. Страница пестрела пометками: каждое предложение помечено звездочкой, либо подчеркнуто, либо обведено или взято в скобки, а иногда всё вместе. Поля густо исписаны многословными комментариями. Анализ стиля, истолкование аллюзий, разбор структуры эпизодов. Пфефферкорн пролистал страницы и оторопел: вся книга подверглась тщательной проработке. Финальный абзац заканчивался на середине страницы, и под заключительными словами Билл написал: ДА Пфефферкорн открыл страницу с оглавлением — слава богу, чистую, — а потом ту, где он выражал признательность агенту, редактору, жене и всяким друзьям, помогшим сведениями и советом. Билла он не поблагодарил. Ошеломленный, Пфефферкорн вновь открыл титульную страницу с надписью, желая уничтожить свой позор. Но рука не поднялась. Он вернул книгу на полку. Пфефферкорн задумался. Вспомнил свои отвергнутые романы. Неудавшийся брак. Доброго, славного, скромного Билла, который был к нему щедр, восхищался им, изучал и любил его и кому он отвечал взаимностью. Представил, как друг сидит в этой конуре и печатает свою ежедневную норму в две с половиной тысячи слов. Как он мечтает хоть об одной своей стоящей книге. Билл, которого терзает своя зависть, свое раскаяние. В роще запели птицы. Пфефферкорн посмотрел на тоненькую стопку из семидесяти оставшихся страниц и уже прочитанные листы, высившиеся небрежной грудой. Билл не позволил бы себе такой неаккуратности. |
