|
Он представился: первый помощник прокурора по уголовным делам, и представил своих спутников: главный смотритель тюрем, вице-комиссар, помощник вице-комиссара и судебный медик — долговязый, улыбчивый, в неумело завязанном галстуке, который висел на его шее мертвой змеей. Они по очереди кивнули, а судебный медик даже помахал рукой, давая понять, что его задача — констатировать смерть, но он может в случае чего помочь, если кому-то из присутствующих станет дурно. Я подумал, что темноволосая девушка может успокоиться.
Первый помощник поблагодарил пятерых свидетелей за то, что они пришли, объяснил, в чем состоит их роль в предстоящей процедуре («…ваше присутствие гарантирует, что приговор был приведен в исполнение надлежащим образом и смерть осужденного действительно наступила…» и т. д.) и спросил, есть ли у них вопросы. Страшненькая девушка опять спросила, можно ли фотографировать. Первый помощник ответил, что любая съемка запрещена. Страшненькая окрысилась и попыталась качать права, мол, какого черта в свободной стране не дают фотографировать, а первый помощник сухо отрезал, что, мол, нельзя, и точка. Толстяк с журналами в пакете спросил, в какой статье Конституции говорится о необходимости присутствия свидетелей при исполнении приговора. Первый помощник сам этого толком не знал, то ли в сто семнадцатой, то ли в шестьдесят восьмой, а вице-комиссар считал, что в пятьдесят первой. Но толстяк качал головой и говорил: «Нет, не в этой и не в этой, нет, пятьдесят первая — это о случае принятия закона с минимальным перевесом голосов…» В конце концов первый помощник плюнул на это дело, вице-комиссар тоже, а толстяк, надув щеки, вздохнул над убожеством представителей государства. — Ну и зануда, — фыркнул полицейский, кивнув на толстяка. Больше вопросов никто не задавал. Красивую девушку, похоже, не успокоили слова полицейского и судебного медика, выглядела она неважно, тонкие темные жилки плющом обвили глаза. Старикан все таращился на ноги Миникайф, а Миникайф то и дело поглядывала на часы, надеясь этим ускорить ход событий. Полицейский попросил меня, не в службу, а в дружбу, покараулить дверь, пока он сходит в туалет с маленьким Этьеном, которому стало нехорошо. Когда они вернулись, мальчонка имел бледный вид и противно вонял кислятиной, чего его надушенный отец как будто не замечал. Мне вдруг стало тоскливо. Было уже почти восемь, и весь этот цирк затягивался надолго, дольше, чем я ожидал.
4 Осенние шторма выбросили на берег горы всевозможного хлама — старые банки из-под жавелевой воды, бутылки с полустертыми этикетками, дохлых рыб, медуз, растерзанных чаек, выбеленные холодом щупальца каракатицы, блеклые водоросли и обрывки снастей, затвердевшие в долгом плавании, как палки. Прибрежный песок был пропитан водой, ноги Пьера Лепти вязли в нем по щиколотку, несколько раз он чуть было не потерял башмак, чего изверг-отец ему не простил бы. Он с радостью вдыхал запахи соли, песка, тлена от множества трупиков, гниющих растений, камня и мазута, вытекавшего из старых грузовых кораблей, которые вдали, казалось, застыли на мутной глади моря. В кармане у него лежали швейные принадлежности и несколько лоскутов, которые он раздобывал, где только мог. Он планировал сшить пальтишко с капюшоном для первого же трупика в хорошем состоянии, который ему попадется. Чайки с неба кричали ему что-то обидное, под ногами чавкал мягкий студень из медуз, зубастый холод больно кусал его за нос и уши. И через четверть часа ходу произошло событие, навсегда перевернувшее жизнь Пьера Лепти: он нашел мертвого ребенка, почти голого, в одних только светло-желтых пижамных штанишках. Голова его была странно повернута под прямым углом к телу, открытые глаза смотрели на острые верхушки прибрежных скал — наверно, упав оттуда, ребенок сломал себе шею. |
