6

Каждое утро я нырял в море и плыл энергичным брассом до кораллового рифа. Я надеялся накачать плечи, как у молодых атлетов с корабля.

Потом я уходил в лес.

За день я запросто мог несколько раз обойти остров и пересечь его из конца в конец напрямик, через заросли и несколько голых холмов посередине. На вершине одного из них я часто останавливался и смотрел сверху на море, пляж и Миникайф в белом купальнике, коричневую от загара, как кожаное сиденье дорогой машины.

Мой план начал обретать реальные очертания. Когда представится случай, уж я насажу тютелька в тютельку. Но только нельзя чересчур усердствовать. Пусть это выглядит одолжением. От таких-то вещей и теряют голову. А потом, когда я кончу и она, вся такая благодарная, прижмется ко мне, я повернусь на другой бок и скажу, мол, завтра много дел, надо выспаться. Это ее добьет. Она будет в отпаде. Втрескается по самую маковку, и каждую ночь мне придется повторять свой номер. Она без моих насадок просто не сможет больше жить. Белый купальник падет, и каждый божий день мне придется снова и снова насаживать под руинами.

Дело, можно считать, в шляпе. Все пройдет как по маслу. Я готов. Осталось только ей решиться.

Я терпеливо ждал. Я так ее очаровал, что за этим дело не станет.

В озерце пресной воды я обнаружил целую стаю красных с металлическим отливом рыб. Их там была тьма-тьмущая — ни дать ни взять, скопище спортивных машин, застрявших в пробке.

Я наловил на хороший ужин, разнообразия ради — не все же есть зеленых.

Остаток дня я занимался планом новой хижины, которую хотела Миникайф, а потом спустился к ней на пляж.

Она выходила из воды. Мое сердце пропустило удар, потом два, и я уж было решил, что сейчас загнусь, как последний дурак, на коленях перед киской в прозрачном купальнике.

Наступил вечер. Из леса веяло сладким духом, и он смешивался в странный коктейль с солью океана и горелой корочкой Миникайф.

В этот час насекомыми овладевало безумие. Каждой букашке за этими ароматами виделась пожива, мошкара исступленно кружила, не понимая, что запахи исходят не от сладостей и не от падали, что это просто телесные испарения острова, умаявшегося за день от жары. И всех этих ошалевших мошек одним глотком пожирали такие же ошалевшие птицы.

Остров был окутан кухонными запахами и вибрировал от жужжащей агрессии.

Миникайф завернулась в длинный кусок материи, который она нашла на берегу и высушила.

Я выложил круг из камней и развел в нем костерок, а сверху положил кусок решетки, тоже найденный в песке. Бросил на нее первых рыбин. Жареные, они не потеряли красного с металлическим отливом цвета, это было красиво. Они будто светились изнутри и пахли индийским рестораном.

Солнце садилось, и наш остров был похож на розовый сосок в открытом море. Поднявшийся ветер ласкал теплым языком шею Миникайф.

Она щурила глаза и улыбалась, глядя на горизонт, словно вспоминала что-то.

Потом она заговорила:

— Ты так хорошо заботишься обо мне.

Я ответил, мол, чего там, делаю что могу.

— Как будто я — медвежонок.

— Угу, медвежонок…

— Нет, вернее, котенок. Маленький потерявшийся котенок, а ты как будто большой пес, пожалел меня и подобрал.

Я смотрел, как волны лижут остров, похожий на сосок, и думал, что, будь у меня между ног хоть мало-мальски годный инструмент, он наверняка ожил бы в эту минуту.

— Ты когда-нибудь купался ночью?

— Нет, никогда.

Тут она встала.

— Если хочешь, можем искупаться.

В лесу какая-то птица проглотила слишком большого для нее москита.