Она с трудом подбирала слова, будто затрудняясь описать свои чувства и поступки.

– Пока я поднималась по лестнице, я начала думать о том вечере, когда пропала Хедвиг. То есть о том дне, который был после этого. Тогда утром… Мы, конечно, не знали о Хедвиг в тот момент. Только через день или два стало известно о том, что пропала маленькая девочка.

Она дотронулась пальцами до висков, как будто у неё болела голова.

– Я проснулась в пять утра. Я часто встаю в это время. Всю жизнь так делаю. Но именно в то утро, то есть, как потом стало известно, на следующий день после исчезновения Хедвиг, мне показалось, что я что-то слышала. Конечно, я была напугана, у Асбьёрна тогда были все эти мании, он делал такие вещи, на которые, как мне казалось, люди в его возрасте просто не способны. Я услышала шаги. Сначала я собралась встать и выяснить, что происходит. Но я просто не нашла в себе сил. Чувствовала какую-то усталость. Что-то удерживало меня. Я не знала, что именно. Потом, за завтраком, Асбьёрн был молчалив и задумчив. Он никогда таким не был прежде. Этот ребёнок болтал без остановки. Даже когда он писал, он не переставал разговаривать. Болтал и жестикулировал. Постоянно. Он так много думал. Он думал слишком много, он…

Снова на её лице появилась смущённая улыбка.

– Хватит об этом, – прервала она саму себя. – В тот день он молчал. Гайр, напротив, был весел и разговорчив. Я…

Она прикрыла глаза и перевела дыхание. Казалось, что она пытается восстановить всю картину, представить то утро за столом в маленьком городке близ Осло в 1956-м.

– Я почувствовала: что-то случилось, – медленно проговорила Унни Конгсбаккен. – Гайр всегда был спокойным мальчиком. Он почти никогда не разговаривал по утрам. Сидел молча, незаметно… Он всегда находился в тени Асбьёрна. Постоянно. И в тени отца. Хотя Асбьёрн был очень претенциозным молодым человеком и никогда не хотел носить фамилию своего отца, муж, по-моему, восхищался им, так можно сказать. Он видел в ребёнке какие-то свои черты. Свою собственную силу. Упрямство. Самоутверждение. А Гайр, напротив, словно вечно занимал не своё место. Но в то утро было по-другому, и я почувствовала: что-то не так. Естественно, я не связала это с Хедвиг. Мы ещё ничего не знали о судьбе этой девочки. Но что-то в поведении мальчиков меня до такой степени напугало, что я даже не смогла спросить их о том, что же случилось. А потом, несколько месяцев спустя, в тот вечер накануне судебного заседания по делу об убийстве Акселем Сайером Хедвиг Госой… Когда я поднималась по лестнице с окровавленным свитером Асбьёрна в руках, рассерженная, растерянная, я вдруг…

Она скрестила руки. Волосы снова распустились и рассыпались по плечам. Из покрасневшего глаза покатилась слеза. Ингер Йоханне точно не знала, плачет ли она, или просто глаз слезится от напряжения.

– Мне всё стало ясно, – сказала Унни Конгсбаккен напряжённо. – Я вошла в комнату к Асбьёрну. Он сидел за столом и писал, как обычно. Когда я швырнула на стол свитер, он пожал плечами, не отрываясь от писания. Хедвиг, сказала я. Это кровь Хедвиг? Он снова пожал плечами и продолжил писать. Я думала, что умру. У меня закружилась голова, я должна была опереться о стену, чтобы не упасть. Этот мальчик стал причиной несчётного числа моих бессонных ночей. Он всегда заставлял меня беспокоиться. Но я никогда, никогда…

Она стукнула кулаком по столу, Ингер Йоханне вздрогнула. Зазвенела посуда, и обеспокоенный официант подошёл ближе.

– …никогда не верила, что он способен на что-нибудь подобное! – закончила фразу Унни Конгсбаккен.