– Спасибо, нам ничего не нужно, – обратилась Ингер Йоханне к официанту. Тот постоял немного и удалился. – Что… Что он ответил?

– Ничего.

– Ничего?

– Да.

– Но… Он признался?

– Ему не в чем было признаваться, как оказалось.

– Боюсь, что теперь я…

– Я стояла в его комнате, прислонившись к стене. Аксель всё писал и писал. Сегодня я уже не помню, сколько мы так пробыли вместе. Наверное, около получаса. Такое чувство… словно я всё потеряла. Возможно, я спросила его ещё раз. Но он всё равно не ответил. Только всё писал и писал, словно меня вообще не было. Словно…

Теперь она действительно расплакалась. Слезы текли по щекам, она вытащила из рукава носовой платок.

– А потом пришёл Гайр. Я не слышала его шагов. Просто внезапно он оказался рядом со мной и уставился на свитер, который лежал на полу. Он начал плакать. «Я не хотел этого. Не хотел ». Именно так он и сказал. Ему было восемнадцать, а он плакал как ребёнок. Асбьёрн прекратил писать и бросился на брата. «Заткнись! Заткнись!» , – выкрикивал он.

– Гайр? Гайр сказал, что он этого не хотел, что он…

– Да, – ответила Унни Конгсбаккен и выпрямилась, осторожно утирая платком слёзы. – Но больше он ничего не успел сказать. В конце концов Асбьёрн довёл его до обморока.

– Но это значит, что… Я не совсем понимаю, что…

– Сложно было представить себе более доброго человека, чем Асбьёрн, – сказала Унни Конгсбаккен, теперь она успокоилась. – Асбьёрн был ласковым мальчиком. Всё, что он потом писал, всё это отвратительное, оскорбляющее… Богохульство. Всё это лишь слова. А в реальной жизни он был очень добрым человеком. И он очень любил своего брата.

Ингер Йоханне ощутила ком в горле и попыталась сглотнуть. Но сделать это оказалось непросто. Она хотела что-то сказать, но не находила слов.

– Это Гайр убил малышку Хедвиг, – сказала Унни Конгсбаккен. – Я в этом абсолютно уверена.

Команда спасателей сорок пять минут пыталась вытащить человека из синего «опеля». Его бедро было зажато искорёженной дверью. Левое глазное яблоко полностью отсутствовало, а из пустой глазницы свисал на щеку кровавый комок. Руль валялся в ста метрах от автомобиля, под ветвями придорожной ели; рулевой вал глубоко вошёл в живот пострадавшего.

– Он жив, – закричал один из спасателей. – Такая задница, а парень-то жив!

Примерно через час водитель синего «опеля» лежал на операционном столе. Его вид был ужасен, но он продолжал жить.

Лаффен Сёрнес, мёртвый, уставился пустыми глазами в небеса, наполовину выпав из окна угнанной «мазды-323». Молодой полицейский стоял, склонившись над ручьём, и плакал. Над местом аварии по-прежнему кружились три вертолёта, причём только один из них принадлежал полиции.

Благодаря этой трансляции рейтинг «ТВ2» приблизился к рекордной отметке.

Мимо больших окон «Гранд кафе» проходили люди. Некоторые шли по делам, другие просто гуляли, без всякой цели, у них было полно свободного времени, и Ингер Йоханне провожала их глазами. Она пыталась привести мысли в порядок. Унни Конгсбаккен поднялась и, извинившись, вышла из-за стола. Большая сумка из коричневой кожи с массивной железной пряжкой осталась на её стуле. Вероятно, она отправилась в туалет.

Ингер Йоханне чувствовала себя выжатой как лимон.

Она попыталась представить себе Гайра Конгсбаккена. Его лицо полностью стёрлось из памяти, и, хотя прошло меньше суток с их встречи, она вспомнила лишь то, что он ей очень не понравился. Коренастый и грузный, как и его родители. Она вспомнила запах дерева и воска для пола. Представила себе неопределённый костюм, а вот лицо адвоката осталось лишь размытым пятном в её памяти.