Ни я, ни Вайолет ни разу не упоминали о той ночи, когда я сказал ей, что люблю ее, но мое признание по сию пору лежит между нами. Оно как застарелый ушиб. Из-за него в наших отношениях появилась какая-то новая деликатность и осторожность, что меня, конечно, не радует, но и не слишком огорчает. Во время своих ежегодных приездов в Нью-Йорк Вайолет обязательно проводит один из вечеров в моем обществе, и пока я готовлю ужин, я невольно отмечаю, что стараюсь подавлять в себе слишком уж откровенные проявления радости. Но вот проходит час-полтора, самоконтроль ослабевает, и между нами возникает привычная близость, почти, хотя и не совсем, такая же, как прежде. По словам Эрики, в жизни Вайолет существует некий Ив, с которым у нее "уговор" — связь в строго определенных границах, не выходящая за пределы встреч в номерах отелей. Сама Вайолет со мной об этом не говорила ни разу. Наши разговоры касаются исключительно тех, кого мы оба знаем: это Эрика, Ласло, Пинки, Берни, Билл, Мэтью и Марк.

Марк время от времени дает о себе знать, но потом снова пропадает. Из оставленных отцом денег он заплатил за обучение в Колледже изобразительных искусств и приятно удивил Люсиль и Вайолет, следившую за его образовательной эпопеей из Парижа, своей успеваемостью за первый семестр. Результаты пришли по почте, сплошные "хорошо" и "отлично", однако, когда Люсиль через некоторое время позвонила в канцелярию, чтобы уточнить какую-то мелочь, ей сообщили, что такой студент у них не числится. Оказалось, что еще в начале учебного года Марк отучился полторы недели, а потом забрал деньги и уехал куда-то с девицей по имени Микки. Возврат денег был произведен на его имя. Аттестация за первый семестр оказалась ловкой компьютерной "липой". Весной того же года он снова написал заявление о приеме, внес плату за обучение, но потом забрал деньги и опять куда-то пропал. Время от времени он звонит Люсиль то из Нового Орлеана, то из Калифорнии, то из Мичигана, но где он на самом деле, никто толком не знает. Тини Голд, которой сейчас двадцать два, ежегодно присылает мне открытки на Рождество. Она теперь студентка Технологического института моды. Так вот, как-то она мне написала, что один ее приятель мельком видел Марка в Нью-Йорке — он якобы выходил из музыкального магазина с мешком дисков, однако приятель мог и обознаться.

У меня нет желания ни встречаться с Марком, ни разговаривать с ним, однако это не означает, что я сумел от него освободиться. По ночам, когда относительная тишина в доме словно бы акцентирует каждый звук, мои нервы расходятся, и я слепну в темноте от беспомощности. Я слышу его шаги за дверью в коридоре, слышу, как он поднимается по пожарной лестнице, как ходит по комнате Мэта, хотя прекрасно понимаю, что на самом деле его там нет. Иногда он встает у меня перед глазами, это отчасти воспоминания, отчасти игра воображения. Я вижу, как Билл держит его на руках, вижу маленькую головку, прильнувшую к отцовской груди. Я вижу, как Вайолет закутывает его в полотенце после купания и целует в шейку. Вижу, как вдвоем с Мэтом они идут, обняв друг друга за плечи, через луг вермонтской усадьбы, чтобы поиграть в лесу. Вижу, как Марк заматывает изолентой коробку из-под сигар; вижу, как он яростно давит на клаксон, изображая Харпо Маркса; вижу его в коридоре гостиницы, он стоит и смотрит, как Тедди Джайлз с размаху бьет меня затылком о стену.

Ласло сообщил мне, что из Джайлза получился образцовый заключенный. Поначалу, правда, опасались, как бы в тюрьме его не убили, поскольку преступление, в котором он обвинялся, вряд ли могло встретить одобрение со стороны сокамерников, но потом оказалось, что он со всеми замечательно ладит, особенно с надзирателями. Вскоре после ареста Джайлза в "Нью-Йоркере" появилась посвященная ему статья.