Однажды, после того, как мы закончили и Люсиль пришло время идти к себе наверх, я привычно отвернулся, когда она начала складывать свои листочки. Я уже знал, что в такие моменты на нее лучше не смотреть, чтобы не смущать ее, иначе она что-нибудь непременно уронит, ластик или карандаш. Мы попрощались, она поблагодарила меня и открыла входную дверь. В тот момент, когда она сделала первый шаг из квартиры на лестницу, меня вдруг обожгло чувство невероятного, почти мистического сходства ее с кем-то. Ошибки быть не могло! Я смотрел на Люсиль и видел Сая Векслера. Эти два человека никогда не были соединены друг с другом — ни физически, ни духовно. У них не было ничего общего, за исключением качества, которого оба были лишены — способности привязываться к ближнему. Люсиль ускользала не только от Билла, она ускользала от любого, кто встречался ей на пути. Считается, что мужчины выбирают себе в жены женщин, похожих на собственных матерей. Так вот, Билл женился на собственном отце. А эта его фраза: "Сколько же я за ней бегал"? Я слушал звук удаляющихся шагов Люсиль и думал, сколько же ему еще бегать и будет ли этому конец.

Однажды весной, когда Мэту было почти два года, я невольно подслушал скандал между Биллом и Люсиль. Дело было субботним вечером, и я сидел с книгой в кресле у окна, но в этот момент не читал, потому что думал о Мэте. Они с Эрикой собирались в магазин за новыми кроссовками, и перед самым уходом он вдруг произнес свои первые в жизни слова. Сперва он показал ручкой на маму, потом на себя, потом на свои башмаки. Я сказал, что они с мамой наверняка выберут ему очень красивые туфельки, и тут Мэтью выступил в ответ с не очень членораздельным: "оие уфи", что потрясенные до глубины души родители, то есть мы, тут же перевели как "новые туфли". Наш сын заговорил. Я распахнул окно и жадно вдохнул теплый весенний воздух. Очевидно, окно этажом выше тоже было открыто, потому что в мои блаженные реминисценции о лингвистических высотах, которые начал штурмовать наш мальчуган, ворвался яростный голос Билла.

— Как ты могла сказать такое? — кричал он.

— Тебе я ничего не говорила. А передавать тебе все это она не имела никакого права!

Голос Люсиль с каждым словом звучал все громче и громче. Я не мог поверить своим ушам. Она же всегда такая сдержанная — откуда вдруг столько злости?

— Неправда! — взревел Билл. — Ты отлично знаешь, что она тут же всем все разнесет! И сказала ты ей это только для того, чтобы я обо всем узнал, но только не от тебя. Ты хочешь быть ни при чем. Ну что, скажешь, ты ей ничего не говорила? Ведь говорила же! А раз говорила, значит, ты действительно так думаешь, да?!

В ответ — молчание.

— Тогда что я вообще тут делаю? — снова раздался вопль Билла. — Нет, ты мне ответь, что я-то здесь забыл?

Судя по грохоту, он либо что-то швырнул, либо пнул.

— Ты ее сломал!

Звенящая в словах Люсиль ярость, пульсирующая, истерическая ярость вонзалась в меня как нож. Сверху донесся детский плач. Это плакал Марк.

— Тебя еще не хватало! — завизжала Люсиль. — Замолчи сию же минуту!

Я закрыл окно. Последнее, что я слышал, был голос Билла:

— Тише, маленький, тише. Иди скорее к папе.

На следующий день Билл позвонил мне из мастерской и тусклым, усталым голосом сказал, что он переехал и теперь снова будет жить у себя на Бауэри.