Когда она проходила мимо него, ее глаза рассеянно скользнули по его лицу. Она сказала:

– Что сделано, то сделано. Но в дальнейшим я намерена переодеваться к обеду, если вы не возражаете.

По правде говоря, Шарль готов был возразить против ее уничижительного обращения, о которое разбивались все его благие намерения. Высокомерная, холодная злючка! Обворожительная девчонка!

Луиза прошествовала к зеркалу, висевшему в прихожей, не обращая внимания на его красноречивое молчание. Остановившись перед ним, она вскинула руки над головой, пытаясь нащупать булавку среди перьев, украшавших ее шляпку. Шарль подошел и отыскал ее булавку. Она вздрогнула, когда он прикоснулся к ее пальцам.

Ее движения завораживали… ее осанка, ее изящные руки, поднятые над головой. Она вытащила булавку, подняла бежевую вуаль и сняла шляпку с перьями, повертела головкой перед зеркалом и слегка тряхнула аккуратно уложенными волосами – все это было проделано с грацией, достойной прима-балерины. Шарль невольно придвинулся к ней, чтобы коснуться ее там, где лиф платья обтягивал грудь.

Луиза ловко уклонилась, и его пальцы едва дотронулись до тафты.

– Шарль. Прошу вас. Я пытаюсь воткнуть булавку в шляпку. Из-за вас я могла уколоть палец.

– Извини, – пробормотал он.

Он просит прощения! Нет, вы только послушайте! Он просит прощения за то, что прикоснулся к собственной невесте, вот уже два часа как его жене – к женщине, которую он не целовал и не ласкал две долгие недели, если не считать сегодняшнего официального поцелуя на свадебной церемонии. Должно быть, он не в своем уме.

А ей, видно, приятно его мучить.

Когда они наконец вышли на террасу, раздражение Шарля достигло высшей точки. Он был страшно зол и на себя, и на Луизу.

На маленьком балкончике на выходе из столовой был накрыт столик на двоих: две комнатные пальмы в цветочных горшках по обеим сторонам, два кресла, на столе два подсвечника и чаша с плавающими в ней двумя розочками, два фарфоровых прибора – глубокая тарелка и мелкая, два набора столового серебра, полдюжины бокалов – все разных размеров и всех по паре (для аперитива, под горячие блюда и десерт). В глубоких фарфоровых тарелках стояли чашечки с икрой во льду, а вокруг них лежали маленькие подрумяненные тосты, намазанные маслом. Шарль любезно отодвинул стул для Луизы.

Она села.

– О, как здесь чудесно! – невольно воскликнула она, оглядываясь вокруг, потом вскинула на него сияющие глаза и улыбнулась. – Правда чудесно.

Шарль уселся напротив, сразу подобрев.

Луиза чинно принялась за еду: густо намазала тост черной икрой и с хрустом откусила кусочек, смеясь от удовольствия (несколько наигранно – она волнуется так же, как и он, и это, вполне естественно, обнадеживает).

– О-о-о, белуга. Обожаю! – воскликнула она с энтузиазмом.

Еще бы – дорогое наслаждение. Луиза добавила:

– Белуга из Каспийского моря.

Подумать только, она знакома с географией! Впрочем, это не важно. Шарль улыбнулся, глядя на восемнадцатилетнюю девочку, притворявшуюся умудренной опытом сорокалетней дамой.

При свете свечей ее возраст невозможно было определить. Шарль намазал тост икрой и протянул его ей (коснувшись пальцами ее пальцев). Сам он есть не мог. Еда в данный момент его совершенно не интересовала. О голоде он забыл напрочь. Единственное, чего ему сейчас хотелось, – это наслаждаться ее красотой, вслушиваться в ее голос, вдыхать ее особенный аромат, смешавшийся с благоуханием сада, с запахом диких трав, и ароматом роз, цветущих на террасе… Луиза сама напоминает диковинный цветок – колкий, как чертополох, и нежный, как мифический лотос.

– Здесь очень мило, – проронила она.

– Да.