Внезапно все стало на свои места. Зелимир Ковач, бегство Эдди и последовавший за ним приторно-сладкий запах тряпки, которой ему зажали рот и нос. Голова раскалывалась от дей­ствия наркотика.

Макс все вспомнил. В фургоне Ковач вколол ему ровно столько снотворного, чтобы сделать его вялым и податливым, как перебравший на вечеринке подросток. Ковач провел по его телу металлодетектором, и, как только тот запищал над ногой Макса, серб разрезал ему штанину. В мгновение ока отыскал шрам и без всяких церемоний вонзил нож в мягкую плоть. Несмотря на анестезию, ошеломляющая боль, подобно элек­трическому току, прошла по телу Макса. Он заорал, прикусив кляп, и попытался вырваться от мучителей, но кто-то крепко прижимал его плечи.

Ковач продолжал орудовать ножом, расширяя рану, затем запустил в нее пальцы. Поток горячей крови струился по ноге. Макс не переставал бороться, хотя шансов у него было мало. Ковач спокойно ковырялся в ране, не утруждая себя ношением перчаток и не замечая, что его рукав уже был насквозь пропитан кровью.

— Ага, — вытаскивая руку, наконец сказал он.

Подкожный передатчик формой и размерами напоминал на­ручные часы. Ковач поднес его поближе, давая Максу глазами рассмотреть его. Затем серб швырнул маячок на пол и принял­ся колошматить по нему рукоятью пистолета, пока от маячка не остались лишь мельчайшие пластиковые осколки.

Вкалывая Максу очередную дозу снотворного, он шепнул ему на ухо:

— Конечно, я мог бы и сразу вколоть тебе лекарство, но так было бы неинтересно.

Это последнее, что помнил Хэнли.

Он не имел понятия, где находится и как долго его здесь держат. Хотелось пошевелиться, потереть виски, осмотреть ногу, но Макс был уверен, что за ним наблюдают, да и много ли он сделает в наручниках? В комнате больше никого не было. За это время он уже точно услышал или почувствовал бы их присутствие, даже с закрытыми глазами. Нужно тянуть время и не давать врагам знать, что он пришел в себя. Чем дольше он протянет, тем слабее станет эффект снотворного. Если он пра­вильно понимал, что его ждет, ему необходимо быть в лучшей форме.

Минул час, а может, пять минут — этого Макс знать не мог. Он утратил чувство времени. Ему было известно, что лишение узника связи с внешним миром, вывод из строя его внутренних часов — полезнейший инструмент в наборе допра­шивающего, так что он намеренно абстрагировался от мыслей о времени. Порой пленники сходят с ума, пытаясь осознать, день сейчас или ночь, утро или вечер, а Макс не собирался предостав­лять противнику лишнюю возможность помучить его.

Во Вьетнаме он с такой проблемой не сталкивался. Сквозь щели в клетках и камерах, в которых держали его с приятелями, всегда проникал лучик света. Не понаслышке знакомый с раз­личными техниками допроса, Макс знал, что метод лишения чувства времени действенен только в том случае, если заклю­ченный на этом зацикливается.

Но что еще они для него приготовили? Оставалось лишь смиренно ждать.

Поблизости щелкнул тяжелый замок. Макс не слышал при­ближавшихся шагов, значит, дверь достаточно толстая. Поме­щение, в котором его держали, скорее всего, было изначально спроектировано как тюремная камера. А раз у респонсивистов заготовлена такая камера… не к добру это.

С ржавым скрежетом открылась тяжелая дверь. Либо петли редко двигались, либо камера располагалась в каком-то сыром помещении, возможно, под землей. Макс не смел шелохнуться, отчетливо слыша шаги двух пар ног, приближавшихся к его кро­вати. Поступь одного была потяжелей, хотя оба точно мужчины. Ковач с напарником?

— Он уже должен был прийти в себя, — произнес Зелимир.