|
В последний день Адель сказала ему: — Я улучу благоприятный момент и с глазу на глаз поговорю с Изабеллой о нашей помолвке. Просить у короля моей руки будешь ты, но, умоляю, не заговаривай с ним об этом, пока Изабелла не пообещает нам своей поддержки. Союз с ней нам будет лишь на пользу. — Теперь я жалею, что был с ней слишком строг, — признался Алехандро. — Она так занята, что едва ли об этом вспомнит. Алехандро же, припомнив угрозы Изабеллы, подумал, что сам едва ли разделяет столь безоглядную веру в благородство ее высочества. — Будем надеяться, ты окажешься права, — не слишком уверенно сказал он. * * * Они стояли во дворе, готовые к отъезду, и весенний воздух благоухал соснами и цветами. Легкий ветерок играл выбившейся прядью волос Адели, сверкавших на солнце золотом. Алехандро, склонившись, поцеловал ей руку, как и в первый раз, прижавшись губами к благоухающей коже. — Я не смогу думать ни о чем, кроме тебя, пока ты не окажешься снова в моих объятиях, — тихо проговорил он. * * * Но он не взялся тотчас за выполнение своей задачи и не занялся сбором трав. Не вернулся он и к сросшимся дубам, чтобы найти за ними тропинку к матушке Саре, хотя в глубине души знал, что это было намного важнее того дела, ради которого он отправился в путь. Нахлестывая коня, несшего его вперед по весенним грязным дорогам, Алехандро их клял почти так же, как сделал бы это настоящий Эдуардо Эрнандес. И страшно обрадовался, когда, несмотря на распутицу, все же обнаружил дорогу, которая ему была нужна и вела туда, где он был всего лишь однажды. После нелегкой скачки, усталый, он наконец увидел то, что хотел. Его взгляду открылась крохотная церквушка, где он остановился вместе с Кэт и Аделью по пути в Виндзор. Алехандро дернул за шнур колокольчика у входной двери и с нетерпением ждал, пока ему откроют, рассеянно глядя на носки своих башмаков. Сердце его переполнялось то радостью, то отчаянием. Ему доводилось слышать о евреях, кто в надежде облегчить или продлить свою жизнь отказывался от веры отцов. Он всегда презирал их за слабость. Теперь, готовый сделать то же самое, он больше не думал с гневом о них, и сердце его смягчилось, ибо он уже понимал, что есть на свете такие причины, которые могут заставить человека забыть свое имя и отказаться от прошлого. Однако его жег стыд, и он думал о том человеке во Франции, который погиб на костре, привязанный к позорному столбу, избавленный от мучительной смерти меткой стрелой солдата-христианина. Вспомнил он также и подозрительный взгляд, которым наградил его после этого печального происшествия грубоватый капитан конвоя. «Если бы он знал про убийство лживого кардинала, то это моей душе пришлось бы тогда гореть в земном аду», — подумал Алехандро. Похоже, ему на роду было написано никогда не испытывать полного удовлетворения жизнью, о чем он сокрушенно сейчас размышлял. Он знал, что, какой бы путь отныне ни выбрал, ему в любом случае придется что-то скрывать и о чем-то жалеть. «В конце концов, — решил он, — их Иисус был всего лишь отступником иудеем, таким же, как и я». Не успел он додумать эту мысль до конца, как дверь перед ним распахнулась и на пороге появился тот же самый монах, которому исповедовалась Адель. Свеча, горевшая у него в руке, от легкого сквозняка заколебалась, отчего на его суровом лице легли странные жутковатые тени. — Слушаю тебя, сын мой, — медленно проговорил монах, пристально изучая его лицо. — Меня зовут Алехандро Эрнандес. |
