— А ну слазь!

Она глянула с вызовом, но подчинилась. Еще ничего не понимала, когда он потащил ее прочь. А когда притянул, развязал ее кушак, огладил под тулупом тело, даже отшатнулась. В первый миг опять подумала, что о беременности ее скажет. Но Торир вдруг резко повернул ее, привалив лицом к дубу. И подол сзади задрал, пристроился. Карина только охнула. И не представляла себе, что можно вот так. Но страсть дикая уже ожила в ней. И, забыв о своих подозрениях, о гневе, сама вдруг поддалась, желая принадлежать ему, достаться сильнее.

Возможно, Торир своей резкостью думал наказать девку. Но сам не заметил, когда начал ласкать, гладить ее выгнутую спину, сжимать под юбкой ягодицы, искать тугую грудь. Где-то в глубине он ощутил знакомое, вызываемое только этой строптивой рабой ощущение, что хоть и берет он ее, когда пожелает, но получается, что Карина умеет ответить так страстно, что уже не рабой была, не просто уступавшей бабой, а госпожой. Жадно откликалась, требовала ласк и была столь восхитительна, что он ни в чем не мог ей отказать. А Карина уже выгибалась, поворачиваясь к нему так, что его губы находили ее уста, лицо. Она первая стала постанывать, всхлипнула, заурчала, как крупная довольная кошка. И Торир, уже ничего не соображая, зарылся лицом в ее сползший плат, застонал сквозь сцепленные зубы…

Позже, уже оправляя одежду, Карина спросила:

— И что хотел доказать?

Бросила на него взгляд из-под длинных ресниц. Ух, как поглядеть умела! Хоть все снова начинай.

В его синих глазах еще плескалось веселье, но постепенно оно ушло. Глаза стали печальными, словно обреченность, какую таили. И он только сказал негромко:

— Верь мне, Карина, не мог я тем селянам помочь.

У нее сердце заныло — так просительно он сказал: «Верь мне». Она и поверила. Сказала, куда ехать дальше. Села на круп Малаги позади Торира, прильнула к его плечу. И думала, что не должна забывать: ее милый — человек особый. Наворопник, то есть тот, кто с тайным умыслом заслан. Это она уразуметь и сама смогла. Спрашивая, можно было рассердить ненаглядного Торшу. А она боялась озлить его. Боялась, что оставит ее. Хотя… Она горестно вздохнула. Ведь и так рано или поздно оставит. Когда поймет, что она непраздна от чужого. Кому она, брюхатая, нужна? Остается только наивно верить, что наворопник нескоро это заметит. А там она, возможно, и солжет, что от него понесла.

Они пробирались через леса радимичской земли, где Карина — не хуже заправского охотника — не столько знала дорогу, сколько определяла направление по солнцу, лишь порой отталкиваясь от каких-то знакомых примет, то некогда виденный, схожий на лешака пень узрит, то елочку смешную, то вдруг появится домовина на шесте, трухлявая, давно забытая родичами.

Ближе к вечеру перед ними открылось пространство, расчищенное вокруг темного и длинного озерца. А за ним…

Торир, заслоняясь рукой, поглядел против закатного солнца. Нахмурился.

— Селение тут было. Но уже нет…

Они долго хоронились за деревьями, пока не убедились, что все вокруг тихо. Только тогда решились подъехать. И Торир пожалел, что не оставил Карину обождать в стороне. Не надо было такое бабе видеть.

— Боги пресветлые!.. — только выдохнула она, расширив глаза от ужаса.

Карина глядела на еще дымящиеся груды бревен, на торчавшие остатки обугленных балок, обгорелые остовы печей. А ведь она уже видела нечто подобное недавно. В Мокошиной Пяди… И узнавала эту смесь запахов гари и тошнотворной окровавленной плоти, паленого мяса.