Действительно, к газетному киоску выстроилась цепочкой очередь за «Вечерним Ростовом». Значит, было больше четырех.

После обеда Раиса Ивановна пошла на партийное собрание, сказав мужу и сыну: «Вы, беспартийные, ведите себя здесь прилично».

Сережа предложил отцу:

— Давай немного поиграем в Шерлока Холмса!

— Давай, — охотно согласился Виталий Андреевич.

Сережа извлек из кармана брюк небольшой перочинный нож, положил на свою ладонь:

— Вот! Что ты можешь сказать об этом предмете!

Виталий Андреевич бросил беглый взгляд на нож.

— Судя по тому, что цепочка утеряна, его хозяин довольно безалаберный человек. — Он сделал короткую паузу. — Лезвие ножа погнуто. Значит, его употреблял не по назначению какой-нибудь представитель неорганизованной материи.

Сережа подскочил от удовольствия:

— Метод индукции — от частного к общему!

— Совершенно точно. Ты знаешь, я сейчас вспомнил один… частный разговор с отцом. Он сказал: «Манную кашу человек ест в начале жизни и в конце ее. А в середине надо давать пищу по зубам». Соображаешь!

— Это ты с намеком!

— Да еще с каким!..

— К индукции это не относится…

— Зато к тебе имеет прямое отношение. Если обобщить.

Сережа хитро прищурился:

— Ты хочешь сказать: кутенку неспроста дают глодать кость! Да!

— Я хочу сказать, что незачем дольше срока считать себя кутенком.

Сережа по старой привычке дернул плечом, коротко, протестующе воскликнул: «Н-ну!», однако без прежней резкости. Теперь он разрешал Виталию Андреевичу делать неприятные замечания.

«Да, конечно, какой же я кутенок… — думал ом. — А мама этого не понимает. И надо иметь просто ангельский характер, чтобы выдержать ее вспыльчивость». Недавно он имел с ней неприятный разговор. «Очень я боюсь, что вы разойдетесь», — сказал он. «С чего это мы будем расходиться!» — «Да характер у тебя…» — «Такой уж тяжелый!» — с обидой спросила мама. — «Он может тебя бросить». — «Не бойся, не бросит». — «А ты!» — «Что я!» — «Ты не бросишь!» — «Придумал!» — «Первого же бросила…» — «Там были веские основания». — «Он был плохой человек!» — «Вырастешь — сам определишь». — «Но если теперь поссоришься, подумай и обо мне», — сурово сказал Сережа. — «Ну, хватит, мудрец! — прикрикнула мать. — Слишком много на себя берешь».

Вечером они пили чай на балконе — мамы все еще не было. На стол накрывал Сережа. Усмехнулся: «Бабушка не допустила бы».

Сереже нравилось оставаться вдвоем с Виталием Андреевичем. У них были свои, чисто мужские интересы и разговоры.

Он приподнял голову над перилами балкона, вглядываясь в степь: казалось, там горят волчьи глаза. Знал, конечно, что это огоньки селения, но интереснее было думать, будто волчьи глаза.

По самому гребню горизонта двигались светлые жучки — фары машин.

Почему-то пахло надрезанным арбузом.

Сережа поглубже забился в шезлонг.

— Сказать тебе по секрету! — тихо спросил он. — Это не тайна, но я тебе одному скажу…

Виталий Андреевич положил легкую руку к нему на колено, подбадривая и, конечно, догадываясь, что сейчас услышит.

— Разве это плохо — дружить с девочкой!

— Совсем не плохо.