— Что же ты молчал, нас обманывал!

— Неправду! — возмутился Сережа. — Оценка снижена несправедливо. Я не обманывал. Не хотел вас огорчать.

— Какой чуткий! Только ты знаешь, что справедливо, а что нет! — Раиса Ивановна с ожесточением бросила на диван свою одежду. — Наказание мое! У других — сыновья как сыновья, а этот — олух царя небесного.

— Не оскорбляй меня! — срывающимся голосом крикнул Сережа. — Я — человек.

— Человек! — все более распаляясь, грозно переспросила Раиса Ивановна. — Человек с приводом, вот ты кто! Так рождаются преступники. Вот возьму ремень да отстегаю…

Сережа побледнел, темные волоски над его верхней губой проступили яснее.

— Только попробуй!

— Ах, ты еще смеешь с матерью так разговаривать!

— Смею!

Раиса Ивановна подбежала к сыну вплотную. Он стоял, сжав кулаки, дрожа от возбуждения, теряя волю над собой… «Боже мой, глаза Станислава!» — с ужасом подумала она, когда Сергей замахнулся, не то отстраняясь, не то наступая.

В это время из соседней комнаты вышел Виталий Андреевич. Увидев искаженное лицо Сергея, его руку, занесенную над матерью, рывком преодолел расстояние, отделявшее его от Сережи, и толкнул его в плечо. Сережа упал на диван, но мгновенно вскочил, раздувая ноздри:

— Не имеешь права! Ты… Ты — отчим!

— Нет имеет, я разрешаю! — глотая слезы, крикнула Раиса Ивановна.

— А я никому не разрешаю, — хриплым, словно сорванным голосом, сказал Сережа.

— Тогда можешь идти жить к своему папочке!

— И пойду!

Он сдернул с вешалки пальто и выбежал из комнаты.

Холодный ноябрьский ветер подействовал успокаивающе. Сережа стал приходить в себя, медленно пошел вверх по Буденновскому.

Несмотря на непоздний час, народу на улице было мало. Громыхал где-то на крыше сорванный лист железа. Зябко темнела на фронтоне цирка наездница, сдерживающая коней, впряженных в колесницу. Замерли на путях темные вагоны трамваев; видно, оборвался провод. Свирепый восточный ветер с Черных земель, разбойничая, шарил по улицам, нес колкий снег. На тротуаре огромными червями корчились стручки акации.

И все же на душе было скверно. Он чувствовал себя бездомным щенком, несправедливо обиженным. Думал о матери: «Она только и знает: „Подрасти еще“, „Не рассуждай“, „Делай, что велят!“ Будто раб я, и нет у меня своей воли. Меня если попросить по-хорошему, я все сделаю. И объясню. А они… рукоприкладство…»

Сережа и раньше пытался защищаться.

— Что ты все рычишь на меня! — говорил он матери. — Превращаешься в робота по напоминаниям: «Выключи лампу», «Спрячь носки»… Я сам…

— Ладно, — примирительно отвечала она. — Обещаю не быть роботом, а очеловечить тебя.

Вот и очеловечила. С четырнадцати лет отвечают перед законом. Вожди революции в моем возрасте уже участвовали в борьбе. И Маяковский… А они все считают меня ребенком. Спать в девять часов укладывают. А этот… даже…

О бабушке и говорить не приходится, она совсем меня за сосунка принимает: «С твоим сбором металла в оборванца превратишься. Скажи, что заболел…»

Может быть, сейчас пойти к бабушке! Нет! Не мужское решение: искать убежище у бабушки. Вообще можно будет поступить в ремесленное училище, дадут общежитие…

А если заглянуть сейчас к Платоше! Неловко как-то… Надо объяснить, что произошло…

Промелькнула было мысль о Станиславе Илларионовиче.