Как только высокая тонкая фигура Бахрушина скрылась, Мария опасливо отодвинулась от меня и, обхватив руками колени, слегка раскачиваясь, долго глядела молча вдаль.

— Как вас зовут! — наконец спросила она.

— Алексей…

— Правда!.. — чему-то обрадовалась девушка и снова села ближе.

То ли ночь была такой необыкновенной, то ли потребность в откровенности у Марии очень большой, или устала она от непрерывных опасностей и лишений, но она тихо сказала:

— Я до войны любила Алешу… одного. Он здесь на цемзаводе техником работал. Мы сначала в море встречались. Вот в такое время… приду я — и в воду. А он уже ждет меня далеко в море. Подплыву и вижу — светлячки у него с руки скатываются, когда он волосы свои приглаживает. И долго-долго мы плывем рядом. Он меня Черноморкой прозвал.

Девушка подсела еще ближе. Волосы ее пахли осенним морем, серые глаза смотрели доверчиво и ласково.

— Встречу я Лешу своего!

Мне хотелось сказать ей много самых теплых, душевных слов, но я только провел молча рукой по ее серебристым волосам и услышал тихое, как шелест волны в песке:

— Я и сейчас его люблю…

А ночь плыла и плыла в сонном говоре волн, звездной высоте, мягком прикосновении ветра-моряка…

Боевые будни отодвинули эту ночь куда-то в заповедный уголок памяти.

Только через неделю, когда наши войска овладели Новороссийском и мы спустились с горы, я, встретив у цементного пирса матроса Петра, не удержался, спросил:

— А где Мария?

Лицо Петра стало мрачным.

— Нет больше Марии, — глухо произнес он. И по-солдатски немногословно рассказал о ее гибели, о том, как в бою повела она за собой горстку саперов и погибла, прокладывая путь сквозь мины.

…А волны продолжали извечный бег — то небольшие, мутные, едва вспенивающиеся, то огромные, властные, с клокочущими гребнями. Немного не дойдя до берега, они приостанавливались, сжимались для прыжка и свирепо, с угрожающим гулом бросались на покорно распластанный берег; жадно обхватывали камни, словно на руках подтягивались вперед и, утомленные, уползали, оставляя меж камней зеленый венок морской травы.

И казалось чудовищным, что нет Марии, а волны продолжают свой бег.

Подарок

Темное небо простегано редкими звездами. Пушки, обозы, бронебойщики, молчаливые тени пехотинцев движутся по широкой дороге. Тянутся повозки со стонущими ранеными.

Слева, справа, позади зловеще полыхает пламя — горят стога. Поток устремляется в темноту, чтобы за ночь проскочить Горловину Ловушки, готовой вот-вот захлопнуться.

На рассвете — бой, а сейчас — бег вперед, бег вперед мимо хмурых домов, селений, рощ. Едва слышно позвякивают котелки, сонно покачивается на двуколке фигура в шинели с поднятым воротником, глухо звучит команда вполголоса: «Шире шаг!».

Над головой вкрадчиво урчит вражеский самолет, посылает вниз наугад огненную струю, развешивает по небу ракеты. Они, нехотя приковыливая, падают, оставляя светящийся дымный след.

Ездовой Гаврилов от непривычки к пешим переходам сильно растер ногу. Коня его убило еще утром. Перематывая портянку, Гаврилов замешкался, отстал от своих, бестолково пробежал вперед, вернулся, всматриваясь в лица, и наконец пристроился к первой попавшейся колонне.

Он очутился рядом с невысоким человеком, который тащил плиту миномета. Гаврилов вгляделся в лицо соседа — блеснули молодые черные глаза.

— Знакомых ищешь? — с грузинским акцентом спросил сосед насмешливо, но не обидно.

— Отбился малость, — неохотно признался Гаврилов и пошел рядом.