Не по годам рослый парень, видно, плохо знает материал, подглядывает в учебник и делает при этом безразличное лицо. Он незаметно наблюдает за мной, выжидает, когда повернусь к нему спиной…

Звонок… Взмахивая синими крыльями, ложатся тетради на стол. Кто-то спешит дописать последнюю фразу, кто-то, сдав работу, успел заглянуть в учебник и, пытаясь схитрить, говорит: „Ой, промакнуть забыл!“.

Это было давно. А теперь… С детских лет мечтал стать учителем, достиг мечты и на взлете упал. После того дня у лимана…»

Впервые Андрей увидел эту девушку у почтамта.

Он подошел к ящику бросить письмо, и руки их встретились. Девушка подняла на него глаза, почему-то покраснела и, быстро опустив письмо, отошла. А он, продолжал стоять с письмом в руке и, глядя ей вслед, просил: «Оглянись! Только оглянись!».

На повороте улицы она оглянулась.

И все вдруг окрасилось в новый цвет — радости.

Как не замечал он до этого, сколько на свете интересного! Вон прошел чудак в сапогах и шляпе, пробежала белая собачонка с пятном на глазу, похожим на повязку; вышел из подъезда мужчина с тщательно выбритой головой и… густыми усами.

Да он, Андрей, еще богач: он может видеть все это. За широким окном парикмахерской в кресле сидит толстяк с молитвенным выражением лица. Влажнеют крыши домов. Мальчишки давятся зеленой, кислой алычой. Рядом с трамваем мчится грузовик с прицепом. На бревнах прицепа восседает парень с чубом, выбивающимся из-под козырька армейской фуражки. Молоденькая кондукторша высовывает голову из окошка трамвая. Парень на бревнах с деланным испугом выхватывает из кармана гимнастерки замусоленную бумажку. По движению его губ Андрей догадывается — парень озорно кричит кондукторше: «Постоянный!».

И тогда приходит мысль: «Еще не все потеряно. Можно научиться понимать по движению губ. Научиться языку жестов и преподавать в школе глухонемых. — От радости перехватило дыхание: — Можно… можно…» Это возникло как спасение. И рядом другая мысль: «Она оглянулась». Возле своего дома Андрей задумал: «Если раскурю на ветру папиросу единственной оставшейся в коробке спичкой, все будет хорошо». Спичка сначала разгорелась ярко, но неожиданно потухла. «Ерунда, все зависит от меня».

Он встретил ее через неделю. Они оба смущенно покраснели и поклонились друг другу. Скоро Андрей знал, в какой час и где проходит она, и встречал ее часто. Девушка улыбалась ему, как знакомому, глаза ее светились ласково. Тогда он решил, что это нечестно, что он обманывает, и после мучительных колебаний неловко передал ей на улице письмо.

«Я глухонемой! — писал он. — Я не имею права даже на счастье хотя бы издали видеть вас…»

Как ждал он следующей встречи, чтобы в глазах прочитать ответ, ждал и боялся.

Андрей истязал себя занятиями, учился понимать отца по движению губ, стал лечиться. Он твердо решил не сдаваться.

Девушка сама подошла на улице, взяла его руку в свою и о чем-то быстро, будто успокаивая, заговорила. Он только понял: ее зовут Леной… Она спохватилась, вспомнив, что он не слышит, и умолкла.

Жалость и сострадание, ненавистные жалость и сострадание, прочел он в ее глазах.

Пальцы у нее длинные, тонкие. Они жгли его ладонь. Андрей вырвал руку и, не оглядываясь, пошел прочь. Хотелось бежать, но свинцом налились ноги и мучительно гудела, раскалывалась голова…

Однажды августовским вечером Сергею Федоровичу удалось убедить Андрея пойти в гости. У знакомого учителя собирались близкие друзья, устраивали скромные проводы его дочери, уезжающей в Московскую консерваторию. Андрей согласился, не желая огорчить отца отказом. С опущенной головой шел он улицами города, не замечая, как розовело небо над черными верхушками деревьев, как девочка с балкона бросала по ветру клочки ваты, и ласточки проворно подхватывали их на лету; не видя утративших яркость водянистых канн, не ощущая запаха речной волны.