Я никак не отреагировала, углубившись в чтение. И с каждой минутой мрачнела всё больше. В конце не выдержала, скомкала письмо и швырнула в дальний угол.

Сидела, не в силах понять и принять, а потом в сердцах запустила в дверь подушку.

За приступом ярости накатила пустота и обида.

Честно, даже хорошо, что Светаны нет — никто не увидит, как я рыдаю в простыню. Вцепившись в неё, всхлипывала, шмыгала носом и желала разлучнице быть покусанной роем пчёл. Сама в мёде вымажу, чтобы все слетелись! И осы, и пчёлы, и шершни. Чтобы искусали так, чтоб распухла бычьим пузырём.

А Хендрику… Зелёноглазая скотина, сволочь, я же тебя любила, я же для тебя дочку родила! Маг ползучий, не получишь ты развода!

Он мне изменил. Хоть бы постыдился жене расписывать, как с другой спал. Но нет, Хендрик постарался, чтобы я узнала, всё изложил. А в конце — плевок: забирай вещи и проваливай.

Когда, когда он успел? Как давно делил ложе с другой, которую он, видите ли, любил. А меня? Мне он лгал? Или та кобыла грудастее и покладистее?

В укор мне ставит всё произошедшее, что я во всём виновата! Как только наглости хватает! Мол, не берегла я семейный очаг, по Академиям болталась, Марицу бросила, к эльфам упорхнула… Целый поток обвинений — и восхваления своей пассии. Она и готовит вкуснее, и мужу не перечит, и хозяйка отменная, и невежеством своим счастлива, и детишек много хочет. Идеальная женщина, по мнению Хендрика.

Да ещё и беременная. Хоть бы это постеснялся писать! То есть, пока я сдавала экзамены, он другой ребёночка сделал, бросил законную супругу, объявив наш брак досадной ошибкой.

Приподнялась, припоминая скупые выражения, в которых Хендрик сообщал о разводе. Всё письмецо на одной страничке уместилось. Встретил другую, завязались отношения, она хорошая, а ты дрянь и не жена мне более.

Хмырь болотный, я тебе мозги вправлю! Загулял, кобель паршивый, от рук отбился. Ведь всегда до женщин падок был.

Я, конечно, тоже молодец: оставила без пригляда. Так ведь не думала, что он так… Ну. Погулял бы тайком и всё — нет же! Не иначе, лахудра та постаралась, нашептала обо мне невесть что.

А мать, почему она молчала?

Плотно сжала губы, утёрла слёзы и начала собираться. Сегодня же уезжаю. Пусть в глаза мне скажет, трус!

Когда прощался, целовал… Да, ругались, да, недоволен был — но всё пустые семейные ссоры. Мы ведь любили друг друга, не первый год вместе жили…

Не выдержав, вновь разрыдалась, перемежая всхлипы с проклятиями.

Мелькнула мысль, что письмо — это шутка. Хендрик не подлец, он не мог так со мной поступить. Просто хотел напугать, чтобы бросила Академию, примчалась к нему. Он же грозился принять меры… Конечно, всё так и есть: в остальных письмах ведь ни намёка на развод. Радовался, что на лето к нему приеду, говорил, что соскучился.

И я соскучилась.

Так, хватит распускать нюни, Агния. У тебя есть только бумажка — мало ли, в каком состоянии она писалась. Почерк-то Хендрика, но это ничего не значит. Если бы муж подал на развод, меня бы разыскал поверенный, вручил приглашение в суд. Надо у Лаэрта спросить, не было ли чего. Он лгать не станет.

Успокаиваясь подобными мыслями, но всё равно желая устроить грандиозный скандал любителю босых беременных на кухне, укладывала необходимый минимум вещей. Мне и одного узелка хватит, нечего всю свою жизнь с места на место перетаскивать. А так перекушу чего-нибудь — и вперёд, искать попутный купеческий караван. Если повезёт, то до исхода месяца дома буду.

Боевой настрой высушил слёзы.

Я деловито суетилась, укладывая вещи, потом досадливо помяла не вовремя занывшую грудь, и, оставив узелок на постели, спустилась вниз. Походя подняла подушку — нечего хорошей вещи на полу валяться.

Лаэрт божился, что никаких иных писем, посланий мне не приходило, никто не разыскивал, слухи не распускал.