– Это все пустословие.

– Это этика. Ты поступаешь правильно.

– Совершая дурной поступок.

Отец покачал головой.

– Я недоговорил о pikkuah nefesh… Он исключает чувство вины. Ты не можешь сожалеть о преступлении закона, ибо ты была морально обязана преступить его.

– Вот в этом твоя ошибка. Я могу сожалеть. Потому что речь идет не о том, как ты в Йом-Киппур не постился из-за болезни… Речь идет о смерти человека.

– И спасении твоей жизни.

Я удивленно уставилась на него.

– Жизни Клэр, – поправила я.

– Двух зайцев одним выстрелом. Уж извини за каламбур… Но этот иск, Мэгги, он зажег в тебе огонь. Он вселил в тебя надежду на лучшее.

Отец огляделся по сторонам: столовые приборы на одну персону, миска с поп-корном на столе, кроличья клетка.

Видимо, на каком-то этапе жизни я искренне хотела стать обладательницей стандартного комплекта: венчальный балдахин, муж, дети, на машине в магазин, на машине в школу, – но в скором времени я просто разуверилась. Я привыкла жить одна, привыкла оставлять вторую порцию баночного супа на следующий вечер и менять наволочки только на своей стороне кровати. Мне было настолько уютно в одиночестве, что любой другой человек мог лишь вторгнуться в мой уют.

Как выяснилось, притворяться гораздо проще, чем надеяться.

За это я и любила своих родителей – за это же я их ненавидела: они все еще верили, что у меня есть шанс. Они лишь хотели, чтобы я была счастлива, и не понимали, как, черт побери, я могу быть счастлива одна. А если уметь читать между строк, это означало, что они считают меня неполноценной, – и я была с ними согласна.

Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

– Я устала, – сказала я. – Тебе лучше уйти.

– Мэгги…

Едва он протянул руку, я дернулась как ошпаренная.

– Спокойной ночи.

Я нажимала все кнопки подряд, пока телевизор не погас. Оливер выбрался из-под стола разузнать, в чем дело, и я взяла его на руки. Возможно, именно поэтому я предпочитала компанию кролика: он не давал мне советов, когда я его об этом не просила.

– Ты упустил одну небольшую деталь, – сказала я. – Pikkuah nefesh не распространяется на атеистов.

Отец замер, не успев снять пальто с самой безобразной вешалки на свете. Перекинув пальто через руку, он подошел ко мне.

– Я знаю, что из уст раввина это звучит странно, – сказал он, – но мне всегда было безразлично, во что ты веришь, Мэгс. Главное, чтобы ты верила в себя, как я верю в тебя. – Он погладил Оливера по спине. Наши пальцы на миг соприкоснулись, но я не подняла глаз. – И это не пустословие.

– Папа…

Он приложил палец к губам, приказывая мне молчать, и открыл дверь.

– Надо сказать маме, чтобы она подарила тебе на день рождения новую пижаму, – сказал он, уже занеся ногу над порогом. – У этой дырка прямо на заднице.

Майкл

В тысяча девятьсот сорок пятом году двое братьев копали землю у утесов египетского города Наг-Хаммади в поисках удобрений. Один из них – Мухаммед Али – наткнулся лопатой на что-то твердое. Это оказался большой глиняный кувшин, прикрытый красным блюдом. Опасаясь, как бы оттуда не выполз джинн, Мухаммед Али не хотел откупоривать кувшин, но любопытство взяло верх: а вдруг там окажется золото? Увы, внутри он обнаружил лишь тринадцать папирусных книг в переплете из кожи газели.

Несколько книг пошли на растопку, но несколько таки попали в руки ученым, изучавшим историю религии. Оказалось, что тексты эти относятся приблизительно к сто сороковому году нашей эры, то есть написаны они были лет на тридцать позже Нового Завета.