– Шэй, ты говорил о свете.

– Да-да. Так вот, я весь как будто закипел внутри, и глаза как будто растаяли, и я хотел закричать, но челюсти не разжимались. А потом я пришел в себя уже здесь. Из меня как будто всю кровь выпили. Наверное, это работа какого-то кровяного тельца.

– Медсестра говорит, что это был апоплексический удар. Ты еще что-нибудь помнишь?

– Я помню, о чем я думал, – сказал Шэй. – Что вот так оно, наверное, и происходит.

– Что?

– Когда умираешь.

Я сделал глубокий вдох.

– Помнишь, как ты засыпал в детстве в машине? И кто-то нес тебя на руках и клал в постель, а потом ты просыпался утром и автоматически понимал, что снова дома. Помнишь? Мне кажется, смерть – это нечто похожее.

– Было бы неплохо, – сказал Шэй, и я по голосу понял, что он вот-вот заснет. – Я бы хотел узнать, как выглядит дом.

Фраза, прочитанная около часа назад, застряла в моем мозгу, точно заноза: «Но царствие Отца распространяется по земле, и люди не видят его». Хотя я понимал, что сейчас не самое подходящее время и что я должен помогать Шэю, а не просить помощи от него, я все же наклонился еще ближе, пока мои слова не скатились, словно капли, прямо в его ухо.

– Где ты нашел Евангелие от Фомы? – прошептал я.

Шэй непонимающе уставился на меня.

– Какого еще Фомы?… – только и успел вымолвить он, прежде чем погрузиться в глубокий сон.

По дороге домой я слышал лишь безумолчный голос отца Уолтера: «Он и тебя провел». Но когда я упомянул Евангелие от Фомы, в глазах Шэя не мелькнуло и искры узнавания. А под наркотиком лицемерить довольно тяжело.

Может быть, так чувствовали себя иудеи, повстречавшие Иисуса и осознавшие, что он не просто одаренный раввин? Сравнивать мне было не с чем. Меня воспитывали в католическом духе, я стал священником. Я вообще не помню, чтобы когда-либо сомневался в божественном предназначении Иисуса.

Но я знал одного такого человека.

Своего храма у ребе Блума не было: его сожгли, – и теперь он арендовал офис неподалеку от школы, где проходили непосредственно службы. Я ждал его у запертой двери почти до восьми часов утра.

– Вот так сюрприз! – сказал он, оценив обстановку: у двери его кабинета топтался красноглазый, измятый священник с мотоциклетным шлемом в одной руке и апокрифами Наг Хаммади в другой. – Не обязательно было возвращать их так быстро.

– Почему иудеи не верят, что Иисус был Мессией?

Он открыл свой офис.

– Для этого разговора мне понадобится, по крайней мере, полторы чашки кофе, – заметил Блум. – Входите же.

Он включил кофеварку и предложил присесть. Кабинет его во многом напоминал кабинет отца Уолтера – такой же уютный, удобный и гостеприимный. Такое место сразу настраивает на приятную беседу. Вот только растения у ребе Блума были настоящие, а у отца Уолтера – пластмассовые: подарок от Женского общества, уставшего наблюдать, как он губит все живое – что фикус, что фиалку.

– Этот цветок называется Вечный Жид, – сказал раввин, поймав мой взгляд. – Мэгги подшутила.

– Я только что из тюрьмы. Шэя Борна опять хватил удар.

– Мэгги вы уже сообщили?

– Еще нет. А вы не ответили на мой вопрос.

– А я еще не выпил кофе. – Он встал и налил нам обоим по чашечке, добавив в мою молоко и сахар без спроса. – Иудеи не считают Иисуса Мессией, потому что он не подпадает под критерии еврейского Мессии.