— Но теперь что нас ждет?..

— Погоди, я уже обдумала…

Гликерия перешла на шепот, и Татьяна Степановна, ничего более не расслышав, в полной растерянности попятилась от двери и стала на цыпочках пробираться к выходу. Она пока ничего не понимала, но зловещие слова о ноже и золоте, как и совет Насти быть осторожной, заставили вдову ощутить совсем рядом смертельную и загадочную опасность.

Выйдя на крыльцо, она почти наткнулась на Присю и тут же велела ей:

— Разбери-ка мой сундук с вещами, а я должна немедленно идти во дворец. Да еще по дороге мне надо заглянуть к своей новой знакомой.

— Хорошо, пани, — кивнула Прися и показала рукой в угол крыльца, где, присев на корточки, с чем-то возилась служанка Гликерии. — Смотрите, какой непонятный случай: кот вдруг ни с того ни с сего сдох. Только что был живой, резвый — и вдруг…

Татьяна Степановна вспомнила пузырек с лекарством, выпавший из рук Гликерии, и застыла от внезапного и дикого подозрения. С трудом оторвав от пола задеревеневшие ноги, она сошла с крыльца и торопливо устремилась к воротам.

Глава пятнадцатая

Сватовство на сцене и в жизни

Иван Леонтьевич был до дрожи в коленях напуган внезапным приездом Теплова, которого, как и гетмана, ожидали в Глухове лишь через неделю. Теплов явился в гетманскую резиденцию тихо, почти тайно, никого не оповестив о своем приезде. Он часто так делал, желая застать подчиненных врасплох. Сразу же вызвав к себе Шалыгина, объявил ему, что сегодня вечером должно провести генеральную репетицию, ибо уже завтра, самое позднее — послезавтра пожалует гетман в сопровождении своих высоких гостей. Иван Леонтьевич едва не хлопнулся в обморок, не решаясь сказать, что главные исполнители сейчас в отъезде и едва ли успеют к вечерней репетиции. Не смея перечить суровому и властному ментору, подавленный служитель Мельпомены вышел в коридор и побрел прочь из дворца, спотыкаясь и понурив голову.

Но, на его счастье, одновременно с Тепловым в гетманскую столицу вернулась Наталья Демьяновна — мать Алексея и Кирилла Разумовских. Она несколько месяцев гостила у родичей в Козельце, на околице которого когда-то жила семья простого реестрового казака Григория Розума. В память о чудесном возвышении своих сыновей старушка решила заложить в Козельце церковь Рождества Христова.

Наталья Демьяновна была уже не той неловкой селянкой, которая когда-то, много лет назад, приехав по приглашению императрицы в Петербург и побывав в руках горничных и парикмахера, сама себя не узнавала в пышных придворных нарядах. Сейчас она уже со смехом вспоминала свой давний конфуз: как, поднимаясь по лестнице, увидела идущую навстречу даму в богатом уборе и, приняв ее за государыню, кинулась кланяться, — а потом оказалось, что Наталья Демьяновна не узнала собственного отражения в огромном зеркале.

Впоследствии, устав от церемоний непривычной петербургской жизни, она вернулась на родину, поселившись сперва в Козельце, а потом в Глухове. Бывшая казачка уже вполне освоилась со своим высоким положением и ничуть не робела, но при этом оставалась женщиной доброй и не спесивой. На ее-то доброту и уповал Шалыгин, надеясь, что Наталья Демьяновна защитит его от гневливого ментора. Да и к тому же Иван Леонтьевич знал об особой неприязни Розумихи к Теплову. Зародилась эта неприязнь давно, еще при первом объезде Украины молодым гетманом. В Чернигове тогда ветер сорвал с Кирилла Григорьевича ленту ордена св. Андрея, и Теплов подхватил ее. Наталья Демьяновна увидела в этом зловещее предзнаменование и не раз говорила сыну, что его хитрый наставник-«коварник» будет причиной многих бед, которые постигнут гетмана, да и саму Гетманщину. Кирилл Григорьевич не внял этим предостережениям, но и Наталья Демьяновна не изменила своего мнения о Теплове.

И вот сейчас, увидев Шалыгина, к которому относилась с симпатией, старушка всплеснула руками и огорченно воскликнула:

— Что-то совсем ты, Иван, не весел! Не захворал ли от своих актерских дел? Или, может, — тут она понизила голос, — наш коварник уже успел тебя отругать? Не журись, я за тебя, сироту, всегда заступлюсь.