— Хотел убедиться, что вы не сломали ногу, — сказан он, словно оправдываясь. — Да, а еще попрошу вас ничего не говорить Ване Шалыгину. Зачем его волновать? И вообще, пусть сия ночная вылазка останется нашей с вами тайной. Даже казакам не следует говорить. Так будет лучше для всех. Вы согласны?

Она кивнула, пробормотала в ответ что-то невразумительное и, уже не оглядываясь, побежала к боковой пристройке, от которой у нее был ключ.

Эта ночь полнолуния завершилась для Насти так же бурно, как и началась. События, происшедшие с ней во внешнем мире, теперь причудливо преломлялись в ее сне и тревожили память в минуты бессонницы. До утра Настя плавала по бурному морю, падала в пропасти, уносилась от разбойников на необъезженном скакуне, взбиралась на высокие горы. И всюду рядом с ней был он — неведомый спутник, лицо которого она хотела и боялась узнать. Наконец, когда к утру пришло успокоение и девушка забылась в легкой полудреме, это лицо встало прямо у нее перед глазами, все приближаясь и завораживая пристальным взглядом. А потом она ощутила на своих губах его поцелуй, и по телу разлилась блаженная истома… Сквозь прикрытые веки пробивались лучи утреннего солнца, и Настя с сожалением подумала о том, что сон уже кончился, что опасно играть с явью и допускать в свое сердце пустую надежду.

Она поднялась с кровати и повертела головой из стороны в сторону, словно хотела стряхнуть остатки утренних грез. Но в памяти, как заноза, крепко держался один образ, от которого ей так хотелось уехать, уплыть, убежать. Если бы в эту минуту ей кто-то сказал, что она влюбилась в Дениса Томского, Настя решительно отбросила бы такое предположение, да еще и посмеялась бы над ним. Она и сама себе не хотела признаться, что ее чувство к Денису похоже на любовь. Это была благодарность, уважение, даже, может быть, восхищение, но только не любовь. А еще ей было приятно, что теперь у них с Денисом есть общая тайна.

К завтраку Настя вышла в столовую с затаенной робостью, опасаясь, что кто-то из домашних мог заметить ее ночные похождения. Однако все обошлось; ни Илья, ни Гликерия, ни, тем более, прислуга не сказали ни одного слова, которое бы свидетельствовало об их осведомленности. Зато разговор вдруг зашел о предмете, интересовавшем Настю, пожалуй, не меньше, чем жуткая тайна двойного убийства и покушения на ее собственную жизнь.

Началось с того, что Гликерия строго спросила подававшую блюда служанку:

— А почему ты, Мотря, вчера не прибралась в комнатах и не приготовила настойку для пана музыканта? Небось проболтала до ночи с подругами? — Повернувшись к Насте, она пояснила: — Господин Валлоне после вина совсем плохой, только наша настойка его и спасает. А эта лентяйка Мотря до вечера где-то хороводы водила.

— Простите, пани, я в церкви задержалась, — смиренно ответила Мотря. — Очень уж интересно было батюшку послушать, отца Викентия. А потом к нему еще этот приезжий пан пришел, который в Напрудном живет. Ну, такой молодой, гарный.

Напрудным называлось имение Томской, и Настя тут же навострила уши, слегка повернувшись к служанке.

— А при чем здесь этот молодой пан? — возмутилась Гликерия. — Если ты будешь часами засматриваться на всех приезжих господ, так наш дом скоро превратится в неубранный хлев.

— Да я не засматривалась, Бог с вами, — хихикнула Мотря, прикрываясь ладошкой. — Такие господа не про нашу честь. Пусть на него засматривается вдова из Напрудного. Я только послушала его разговор с попом. И Фрося тоже послушала, и Горпина.

— Разве уж такой интересный был разговор? — не удержалась от насмешливого вопроса Настя и тут же почувствовала, что краснеет.

— А то как же, панночка, интересный, — заявила Мотря, вытирая руки о фартук.