— Простая? Вы что угодно, только не простая, — пробормотал Денис и надолго замолчал.

Они молчали вместе, не глядя друг на друга и не решаясь даже громко вздохнуть. Неловкую, пронзительную тишину нарушал только шелест листьев и щебетание птиц. Настя почему-то надеялась, что Денис вот-вот скажет что-то важное, затаенное. А он вдруг резко встал со скамьи и, глядя на девушку сверху вниз, требовательно спросил:

— Так вы поедете в Кринички? Вы будете играть со мною в пьесе? Или мое общество совсем уж вам чуждо и неприятно?

От неожиданности Настя тоже вскочила с места и, оказавшись лицом к лицу с Денисом, быстро ответила:

— Я поеду, я буду играть. Я с благодарностью принимаю вашу помощь.

Его лицо на мгновение прояснилось, а потом опять стало суровым. Насте показалось, что какие-то слова готовы были слететь с его губ, но он подавил свой порыв усилием воли. Учтиво протянув ей руку, он сказал:

— Пойдемте, Анастасия Михайловна, я провожу вас до дома.

— Пойдемте. — Она вздохнула и, легко опершись на его руку, вышла из беседки. — Представляю, как испугаются родичи и слуги, когда я расскажу им о происшествии…

Денис и Настя вышли из парка на улицу. Возле брошенной ими коляски уже собралось несколько человек, среди которых был кучер Веры, сетовавший, что управитель запряг лучших панских лошадей, да и бросил их посреди улицы. Подойдя ближе, Денис объявил, что управитель лежит застреленный возле своего нового дома. Тут же в толпе поднялся гвалт; люди наперебой спешили рассказать, как только что нашли на окружной дороге Юхима с перерезанным горлом. Денис бросил тревожный взгляд на Настю и кивнул, словно бы говоря: «Да, я это предвидел». Потом, еще пару минут послушав свидетелей несчастья, он велел кучеру:

— Отвези нас с барышней в дом ее родственников, а потом оповести пристава о двух убийствах.

Денис и Настя уехали, а возбужденная толпа все росла и еще долго не могла угомониться. У каждого были свои суждения по поводу загадочных убийств, которые вдруг обрушились на спокойный город за последние две недели. Обвиняли кого угодно: беглых разбойников, татар, ляхов, евреев, солдат-москалей, гайдамаков, бродячих цыган, даже иезуитов. Но больше всего, конечно, доставалось всяческим ведьмам — особенно местной, обитавшей в озере. Так и не придя к единому мнению, толпа поредела и окончательно рассеялась, когда приблизился известный своей бестолковой суровостью пристав.

Подъехав к дому Боровичей, Денис и Настя вместе вошли в калитку и не заметили на другой стороне улицы Остапа Борисовича. Между тем Новохатько как раз направлялся в гости к Настиным родичам, надеясь поговорить с ними о своих серьезных намерениях в отношении девушки. Но, увидев, как Настя ведет в дом Дениса, с которым, не стесняясь, ехала по городу вдвоем и в закрытой коляске, Остап Борисович передумал идти в гости. Он не хотел быть смешным, а главное, побаивался новой встречи с Денисом. Потоптавшись несколько минут на месте, он крякнул, махнул рукой и отправился восвояси.

А Настя, слишком возбужденная событиями дня, чтобы ходить неторопливо, вбежала в дом с присущей ей стремительностью и, увидев, что дверь в комнату Гликерии приоткрыта, кинулась туда со словами:

— Меня сегодня снова чуть не убили!

Гликерия в этот момент сидела перед зеркалом в мужском гриме. Быстро отцепив усики и стянув с головы парик, она оглянулась на Настю и Дениса и испуганно воскликнула:

— О боже, это какой-то злой рок!..

— Это не злой рок, а злые люди, — сказала Настя. — Не знаю, зачем им нужна была моя жизнь, но, если бы не Денис Андреевич, быть бы мне убитой в чулане недостроенного дома.

Настя сбивчиво рассказала о происшествии. Гликерия слушала, округляя глаза и без конца вскрикивая.