— А знаете, мой дедушка встречал его, когда Михаил Васильевич учился в Киево-Могилянской академии. Кстати, я так и думала, что вы северянин. Вы чем-то похожи на древнего варяга…

— Да? Это лестно слышать из уст такой жгучей южанки, как вы. — Денис окинул Настю долгим взглядом. — Когда я подрос, дед и меня отправил учиться за границу. Там я и познакомился с Иваном Шалыгиным, который тогда служил у князя Кантемира. За границей я также имел честь познакомиться и с Кириллом Разумовским. Молодой гетман, узнав о моем интересе к истории, приглашал меня в Киевскую землю. Ведь тогда, после воцарения Елизаветы Петровны, в России начинался расцвет науки, все были полны кипучих надежд… Помню, в каком приподнятом настроении я возвращался на родину. Однако вскоре мне пришлось во многом разочароваться… Но, впрочем, об этом долго и неинтересно рассказывать.

— А ваши разочарования касались карьеры или семейной жизни? — осторожно спросила Настя.

— Ни того, ни другого, — улыбнулся Денис. — К чинам я не стремлюсь, а семьей пока не обзавелся.

Настя понимала, что проявлять любопытство некрасиво и недостойно благородной барышни, но все равно не удержалась от вопроса:

— Откуда же взялись слухи о том, что вы были женаты?

— Неужели и такое говорят? — Денис сделал удивленную гримасу и почесал затылок.

— Говорят и другое: будто вы совратили многих женщин, а некоторых бросили в весьма-а… затруднительном положении. — Настя выпалила это, чувствуя себя как неумелый пловец, прыгнувший в бурную реку.

Денис расхохотался с самым искренним и веселым видом.

— И кто же вам такое говорил? — спросил он и, словно ненароком, взял ее за руку. — Наверное, господин Новохатько?

— Нет, хотя я уверена, что и он об этом знает. А мне рассказала Гликерия, которая перед тем слышала вашу историю от жены бунчукового товарища Февронии Журман, да еще от своего отца, которому все выложил покойный Устин.

— Устин? Надеюсь, после всего, что случилось, вы не принимаете на веру его слова? Что же касается мадам Журман, так тут и вовсе нечему удивляться: у подобных особ сплетни родятся даже во сне.

— Значит, это все неправда и у вас не было столь изрядных похождений? — сбивчиво спросила Настя, не решаясь освободить свою руку.

— Видит Бог, я никогда не стремился к лаврам Дон Жуана… хотя, может быть, вас это и разочарует. Ведь женщины любят мужчин, имеющих славу покорителей сердец.

— Ко мне это не относится, — нервно усмехнулась Настя. — А вот я знаю, что мужчины, привыкшие к столичному свету, любят женщин-сердцеедок, которые… которые…

— Откуда вы знаете? — спросил Денис, приближая свое лицо к Настиному. — Вы начитались парижских журналов? Вам кажется, что в столицах живут сплошь развратники вроде Лавласа или Манона Леско? В самом деле, наш век весьма ослабил нравственные путы. В Париже времен Филиппа Орлеанского и герцогини Беррийской было модно щеголять пороками. Эта мода удерживается до сих пор, да еще и пошла разрастаться по всем дворам Европы. Но, правда, наши православные законы, а они честнее пуританских, пока еще удерживают в некоторой узде славянских дам и кавалеров. А может, это объясняется нашей северной кровью, которая холоднее галльской? Впрочем, вряд ли холоднее…

Он прижал Настину руку к своей щеке, потом к губам. Маленькое пространство кареты словно раскалилось от этого прикосновения и от невысказанных слов.

Денис сел рядом с Настей и обнял ее за плечи. Она замерла, ожидая любовного признания.

Но тут внезапно карета остановилась, послышался окрик кучера, а через минуту голова Еремея показалась у дверцы.