При звуке наших шагов он оглянулся.

— Что вам угодно, господа? — спросил, вытирая глаза платком. Выражение лица у него было горестно-беззащитное.

— Варакин Виктор Маркович? — вместо приветствия спросил Морохин.

— Он самый. Чем могу?

Морохин коротко поклонился.

— Сыскная полиция. Следователи Морохин и Ульянов. Хотели бы расспросить вас по поводу покойного профессора Себрякова.

— Что, прямо здесь, у могилы? — спросил Варакин мрачно, пряча платок.

— Отчего же здесь? Отойдём на аллею, присядем на лавочку… Впрочем, если хотите, можем проехать к нам в сыскное отделение.

На миг задумавшись, Варакин махнул рукой.

— Уж лучше на аллею. Всё свежий воздух…

Дмитрий Морохин

Присев на скамейку, Варакин вдруг сказал:

— Не понимаю, причём тут полиция.

Мы с Ульяновым переглянулись.

— Что, собственно, вас удивляет, Виктор Маркович? — мягко спросил Ульянов.

— Профессор Себряков скончался от инфаркта. Что тут расследовать?

Действительно, такова была официальная причина, прозвучавшая в некрологах. (В интересах следствия попросил я вдову про труп швейцара и разгром в квартире не распространяться. Профессор скончался, и точка.) И причина истинная — инфаркт случился на самом деле. А вот от чего? Версия судмедэксперта Судакова о предсмертной пытке из-за своей зыбкости даже не попала в протокол. Но, разумеется, убийство швейцара и беспорядок в квартире с якобы естественной смертью профессора никак не совмещались. Во всём этом предстояло разбираться, однако не объяснять же Варакину подноготную начатого расследования.

— Некоторые обстоятельства смерти профессора нуждаются в прояснении, — уклончиво сказал я. — С этой целью мы опрашиваем близких Себрякова. А вы, насколько известно, многие годы были его доверенным лицом, помощником.

— Хочу также заметить, что беседовать мы намерены неофициально, без протокола… по крайней мере, пока, — добавил Ульянов. — И поэтому рассчитываем на откровенный разговор.

Варакин помедлил.

— Спрашивайте, — сказал наконец, пожимая плечами.

А плечи у приват-доцента были широкие. И вообще, несмотря на худобу, производил он впечатление человека вполне крепкого. Упрямый взгляд серых глаз и решительный подбородок указывали на волевой характер. Что, впрочем, не помешало ему разрыдаться у могилы профессора.

— Общее представление о научных заслугах профессора Себрякова у нас есть, — начал я. — А что бы вы могли рассказать о нём как о человеке?

— Как о человеке я могу рассказывать долго, — нетерпеливо сказал Варакин. — Что вас интересует конкретно?

— Хорошо… Правда ли, что коллеги по университету и историческому обществу завидовали ему?

Варакин усмехнулся.

— Завистников хватало, это верно. Со стороны Себряков казался баловнем судьбы, счастливчиком. За что ни возьмётся — всё получается, всюду удача. Чересчур успешных не любят, порой и ненавидят. И плевать, что успех оплачен талантом и каторжным трудом. Сказано же, что люди — порождение крокодилов…

— Стало быть, друзей среди учёных и преподавателей у Себрякова не было?

Варакин, задумавшись, отбросил с высокого лба строптивую прядь.

— В общем-то, не было, — сказал наконец. — Какие там друзья! В глаза улыбались, за спиной шипели. Яду в стакан с чаем не сыпали, и на том спасибо. Исключение разве что Зароков…

— Это кто? — тут же спросил Ульянов.

Выяснилось, что Евгений Ильич Зароков, как и покойный Себряков, трудится в чине университетского профессора истории.