— В Рязани всё хорошо, включая мою бабушку. Но! — Катя подняла изящный пальчик. — Я приняла там одно важное решение.

— Это какое же, если не секрет?

— Не секрет. Не буду я про тебя очерк писать.

«Неужто разлюбила?» — обожгла глупая мысль. А почему, собственно, глупая? На Морохине свет клином не сошёлся.

— Ну, что ж… Насильно мил не будешь, — сказал с натужной улыбкой.

— Ты что, обиделся? Вот глупый… Я про тебя целый роман напишу. Уже и сюжет сочинила.

Я было обрадовался, но тут же следом снова встревожился.

— Погоди, погоди… Что за роман?

— Детективный, естественно. Главный герой будет следователь Борис Марахин. Это намёк на тебя. Такой русский Черлок Хольмс. А Ватсоном при нём будет девушка-журналистка Василиса Маркизова. Это намёк на меня.

— А-а, — догадался я. — Князева-Маркизова… Да, ассоциация есть. Морохин-Марахин тоже понятно. А почему Василиса? В том смысле, что прекрасная?

— Это само собой. А вообще для комического эффекта. Она его будет звать Борей, а он её Васей. Девушка — и вдруг Вася. Смешно, правда?

— Обхохочешься, — заявил Ульянов. При этом лицо его даже не дрогнуло. Железная выдержка у сотоварища.

— И что же в твоём романе будет? — спросил я безнадёжно.

Катя посмотрела самым снисходительным образом.

— Как что? Убийство, конечно. Может быть, несколько, ну, как пойдёт. Роковые тайны. Погони, драки, стрельба. В конце любовь. Злодеи все пойманы или убиты, а добро торжествует. Нравится?

— Да, свежо, — оценил я, посмотрев на Ульянова. — А может, изменить немного? Допустим, злодеи пойманы только второстепенные, а до главного не добрались — уж очень важная персона. Стало быть, и добро торжествует не полностью. Так, в полсилы…

— Не пойдёт, — возразила Катя. — В жизни, может, так и бывает, а в книге нельзя. Иначе читатель не насладится. В полсилы ему подавай… Ничего ты в детективах не понимаешь.

— Да я, собственно, не претендую, — сказал я смиренно.

Ульянов погибал от беззвучного смеха.

— Ну, то-то. Я вам сегодня вечером, пока будем в ресторане, сюжет расскажу. Сами оцените.

Мы с Ульяновым переглянулись. Вечер обещал стать увлекательным.

— А ты, значит, хочешь быть моим Ватсоном? — спросил я зачем-то.

Катя вскинула на меня прекрасные карие глаза и вдруг порозовела.

— Конечно, хочу. Даже очень. — Помолчав, решительно уточнила: — Навеки.

Её взгляд… Вопросительный, нежный, умоляющий… Сердце ухнуло в пятки.

Ну да, ну да… Она ведь ещё в наше первое утро сказала, что однажды сделает свой выбор сама. Вот, кажется, и сделала.

В голове повторилась представленная в то незабываемое утро картина: мы с Катей стоим на коленях перед её родителями, испрашивая благословения… И на этот раз я не испугался.

Ульянов, спрятавшись за Катину спину, улыбался во весь рот и энергично кивал головой — соглашайся, мол!

А я и не думал отказываться.

Эпилог

Девятнадцатилетний боснийский серб Гаврило Принцип был невзрачен, худ, невысок. Голубые глаза смотрели на мир с тоской — угасающий от неизлечимого туберкулёза студент ничего хорошего уже не ждал и надеялся лишь совершить перед смертью нечто большое и яркое, а лучше великое. Такое, чтобы и через века помнили Принципа, чтобы короткая жизнь оказалась прожита не зря… Убивая австрийского эрцгерцога Фердинанда и жену его Софию, Гаврило истово верил, что казнь высокопоставленных особ обессмертит его, бросающего на алтарь национальной свободы свою молодую никчёмную жизнь.