Толпа возмущенно заворчала, но помочь никто не спешил. Я сделал шаг вперед, попытался ударить в ответ, но промахнулся. Впрочем, парню и его приятелям я был неинтересен. Они уже собирались вокруг Бернарда, приготовившись, видимо, забить его ногами насмерть. Последний взгляд в сторону караулки результатов не дал: сержанта и солдат видно не было. Я дернул одного из парней назад за воротник и попытался дотянуться до второго. Но их для одного меня было слишком много. Я увидел, что два, а может быть, и три черных башмака уже занесены для удара.

Но с места они так и не двинулись. Они замерли в воздухе, потому что именно в эту секунду из толпы выскочила фигурка и вихрем пролетела мимо меня, поливая парней отчаянной и хлесткой скороговоркой. Это была молодая женщина, и она была в ярости. Ее власть была властью улицы. Ее слова били прямо в цель. Она была ровесницей, предметом вожделения и страсти. Она была — звезда и застала их за деянием постыдным даже по их собственным меркам.

Она презирала их, и корни этого презрения уходили в сексуальность. Им казалось, что они мужчины, она же низвела их до нашкодивших детей. Они не могли себе позволить стушеваться перед ней, показать спину. Но именно это они и сделали, хотя и пытались, как могли, сохранить лицо: они смеялись, пожимали плечами, выкрикивали в ее адрес гнусности. Они притворились, друг перед другом, перед самими собой, что им вдруг стало скучно, что где-нибудь там им будет куда интересней. Они двинулись в сторону Кохштрассе, но молодая женщина никак не унималась. Очень может быть, что они куда охотнее попросту сбежали бы от нее, но протокол требовал этакой отвязной, самодовольной походочки. Она шла за ними, кричала на них и размахивала кулаком, а им оставалось только свистеть в ответ и оттопыривать в карманах джинсов большие пальцы.

Я помог Бернарду подняться на ноги. И только когда молодая женщина вернулась, чтобы посмотреть, что с ним, и когда с ней рядом появилась подруга, одетая точь-в-точь как она, я узнал в них ту пару, что прошла мимо нас на улице 17 июня. Они подхватили Бернарда с двух сторон, пока он пробовал, выдержит ли нога вес его тела. Судя по всему, перелома не было. Когда он оперся о мое плечо и мы двинулись прочь от блокпоста «Чарли», кто-то в толпе начал хлопать.

До перекрестка, где мы надеялись поймать такси, мы дошли за несколько минут. Все это время мне хотелось, чтобы Бернард тоже вспомнил, кто была его спасительница. Я спросил, как ее зовут — Грета, — и повторил имя вслух специально для него. Его донимала боль, он скорчился от боли, он, может статься, был в состоянии легкого шока, а я настойчиво пытался заинтересовать его — и чем? Посрамлением рационалиста? В нем? В себе самом?

В конце концов Бернард поднял руку, не глядя, протянул ее девушке и сказал:

— Грета, благодарю вас, дорогая моя. Вы спасли мою тушку.

Но смотрел он при этом совсем в другую сторону.

Мне казалось, что на Кохштрассе у меня будет время порасспросить Грету и ее подружку Диану о том, кто они такие, но, как только мы подошли, подъехало такси и начало выгружать пассажиров — и мы тут же подозвали водителя. Возникло некое зияние — пока мы усаживали Бернарда в машину, и благодарили, и прощались, и снова благодарили, — по ходу которого я надеялся, что он по крайней мере бросит взгляд на своего ангела-хранителя, на эту инкарнацию Джун.

Девушки пошли своей дорогой, и я помахал им через заднее стекло, а потом, перед тем как сказать водителю, куда ехать, спросил у Бернарда:

— Ты их не узнал? Те самые, которых мы видели у Бранденбургских ворот, когда ты сказал мне, что какое-то время ждал весточки от…

Бернард как раз пытался поудобнее устроить голову на подголовнике, и прервал меня вздохом.